Прапорщик 1914: Прорыв (СИ) - Тереньтьев Михаил - Страница 22

За двадцать минут он сделал четыре бойницы в обратную сторону, и с этой минуты мы перестали только лежать.

Двоих из тех, кто перекладывал, убило.

Ковтуна не задело, и отчего — я не понимаю по сей день.

Свиридов принял, вычислил и открыл огонь по обратному скату в девять ноль пять.

К девяти ноль пять у нас на взятой линии лежало четырнадцать человек убитыми и четырнадцать ранеными.

К этому часу мы держались уже не порядком, а тем, что немцы не решились контратаковать сразу, а стали накапливаться в лощине.

В девять пятнадцать Свиридов накрыл лощину — по одной моей записке, вслепую, по расчёту, и накрыл точно.

Это спасло дело.

Но между «взяли в половине восьмого» и «накрыл в девять пятнадцать» лежит час сорок пять минут, и они стоили нам девятнадцати человек, из которых одиннадцать я записываю прямо на своё «ориентировочно».

Немцы контратаковали дважды: в десять и во втором часу.

Оба раза — из лощины, обоими ходами сразу, партиями человек по сорок.

Оба раза их накрыл Свиридов, потому что к десяти часам у меня уже сидел на взятой линии человек с записками, а связь шла эстафетой: три бегуна на три версты, каждый по версте, с передачей из рук в руки.

Придумал это не я. Придумал Тарабрин, покуда я перекладывал людей на левом краю.

Эстафета доводила записку за восемнадцать минут вместо двадцати шести.

Восемнадцать минут — это всё ещё вечность, если по тебе работают две машины. Но с восемнадцатью уже можно было воевать.

К двум часам германец перестал ходить в лощину.

К четырём стало ясно, что линия за нами.

Батарея перешла на новую позицию к семи часам вечера.

Не за два часа. Без пяти одиннадцать.

Свиридов пришёл ко мне сам, ещё в грязи по колено, и принёс свою книгу, где всё было записано по часам, как он и записывает всегда.

Читать эту книгу было и стыдно, и полезно.

Снялись с позиции они в восемь ноль пять, минута в минуту по уговору.

Первая верста прошла за сорок минут — по накатанному, хорошо.

На второй версте дорога пересекала наш собственный старый ход сообщения, который никто не засыпал. Ход шириной в три аршина и глубиной в человеческий рост.

Через него сделали переезд: жерди, земля, доски. Времени на это ушло час десять.

За переездом начиналась пахота, размокшая от ночного дождя, и по этой пахоте шесть орудий с передками тянули на руках при лошадях, потому что лошади вязли.

Одно орудие село осью. Его вытаскивали два часа.

Второе потеряло чеку, и покуда её нашли и заменили, прошло ещё сорок минут.

К трём часам они добрались до нового места и обнаружили, что снаряды за ними не пришли: обоз стоял у того же переезда и ждал, покуда пройдут раненые в обратную сторону.

— Итого десять часов пятьдесят пять минут, — сказал Свиридов и закрыл книгу. — Из них четыре — на два места, где дорога перерезана нашим же окопом.

Я слушал и считал одно.

Позавчера я послал шестьдесят человек на те одиннадцать переездов, о которых считал у себя в хате, и они засыпали девять. Два не успели.

Один из этих двух был тот самый, на котором сегодня встала батарея.

— Виноват я, — сказал я вслух. — Не вы.

Свиридов посмотрел на меня без всякого удовольствия.

— Вы бы, ваше высокоблагородие, поосторожнее с этим словом.

— Отчего?

— Оттого что виноватого искать легче всего в себе, — сказал он. — А надо в дороге.

Я записал в тот вечер две вещи, и обе они после вошли в двенадцатый пункт.

Первое: расписание огня без задачи на перенос в глубину есть половина расписания. Задачу на перенос ставить всегда, и ставить её не «ориентировочно», а с указанием, откуда, чем и через сколько.

Второе, и главное: время перехода батареи считать не по вёрстам, а по числу мест, где дорога перерезана. Каждое такое место — час десять при готовых материалах и два часа без них.

Артиллерист это знал. Я — нет: до этого дня я считал только ноги.

Свиридов просидел у меня ещё час, и за этот час мы сделали то, чего не делали ни разу за всё время знакомства: разобрали не бой, а дорогу.

Он чертил мелом на своей дощечке, я записывал.

Вышло вот что.

Батарея на позиции живёт двумя вещами: снарядами и наблюдением. Снаряды идут по дороге, наблюдение идёт по проводу. И то и другое рвётся в одном и том же месте — там, где кончается накатанное и начинается то, что мы сами перепахали, наступая.

Всякий раз, когда пехота продвигается на две версты, она уходит из-под своей артиллерии, и артиллерия догоняет её не за два часа, а за столько, сколько у неё на пути перерезанных мест.

— Стало быть, — сказал Свиридов, — либо пехота стоит и ждёт, либо она уходит без нас и платит.

— Либо, — сказал я, — кто-то заранее считает дорогу так же, как считает проволоку.

Он посмотрел на меня поверх дощечки.

— Это не наше с вами дело, ваше высокоблагородие. Это корпусное.

— В корпусе про мой переезд никто не знает. Про него знаю я и шестьдесят человек, которые его не докопали.

Мы просидели над этим до полуночи и составили не пункт порядка, а таблицу — первую в моей жизни, где людей не значилось вовсе, а стояли только вёрсты, места перерезов и часы.

Тарабрин переписал её набело в новую книжку, ту самую, где сверху стояло слово «дорога».

К концу июня в ней будет одиннадцать листов, и в июле по ней в корпусе станут считать переходы батарей — не потому, что я кому-то её показал, а потому, что показал её Свиридов своим артиллеристам, а те своим.

Но об этом после.

Вечером я обошёл взятую линию.

Первым делом — не потери, а работа: к вечеру на ней уже стояли две перегородки в обоих ходах, бруствер был переложен в обратную сторону на трети длины, места гнёзд намечены, а Зотов выбрал позиции для машин так, чтобы они брали лощину продольно.

Третий пункт исполняется теперь без напоминания, и это единственное, чем я в тот день мог быть доволен.

Дощечки перевесили с плацдармов на взятую линию к ночи. Девятнадцать штук.

Двадцатая была новая, и на ней Тарабрин написал по моему приказанию три строки, которых накануне не существовало:

«Записку — эстафетой. Три бегуна. Восемнадцать минут».

Она была наша, и это стоило девятнадцати убитых и двадцати восьми раненых, из которых девять тяжело.

Германских убитых на ней осталось сорок с лишним; пленных взяли шестерых.

Раненых вывезли до света, и вывезли хорошо: дорога от взятой линии шла низом, по германскому ходу, и по ней носилки проходили не сгибаясь.

Это была первая наша эвакуация за месяц, при которой никого не убило по дороге.

Тяжёлых было девять. Двоих из них я знал в лицо и по имени: оба из сорока одного выздоравливающего, вернувшихся ко мне неделю назад после зимних ран.

Один сказал мне на носилках, что второй раз в тот же госпиталь возвращаться совестно.

Я ответил, что в третий раз мы его к себе всё равно возьмём, и он засмеялся, а потом попросил не писать домой, что тяжело.

Домой в таких случаях пишут, что ранен легко, и все это знают, включая тех, кому пишут.

Одиннадцать из девятнадцати убитых легли между половиной восьмого и девятью ноль пять, в тот самый час сорок пять минут, которого не было в расписании.

Я знаю это точно, потому что Михеев с полудня вёл счёт не только по фамилиям, но и по часам — я велел ему это утром, ещё до атаки, сам не понимая зачем.

Восемь — в первой линии, при взятии и в контратаках. Одиннадцать — в промежутке.

Против одиннадцати фамилий в его книжке стоит время: с 7:40 до 9:05.

Этот столбец я после переписал себе отдельно и носил в сумке до конца июня.

В четвёртом часу к нам пришли двадцать семь человек — всё, что осталось от команды Пятницкого.

Их привёл тот самый старший унтер, которому я третьего дня дал страницу про подноску.

Страница была при нём. Мятая, в четырёх сгибах, с бурым пятном в углу.