Сыскарь с того света (СИ) - Пылаев Валерий - Страница 55

— Едут. Его высокородие.

Коляску я тоже услышал, но Тойво заодно сумел отличить ее от всех прочих. Видимо, по лошадиной поступи — и, разумеется, не ошибся. Сверху на набережной послышался звон сбруи, потом скрип петель — и все стихло. Когда я обернулся, Полоцкий уже спускался, постукивая тростью.

В сюртуке и при фуражке — как и положено важному чину, который занят службой, а по городу на четырех лапах носится разве что в самых исключительных случаях.

За ним по ступеням топал Тришка. Сапоги новые, блестят — видать, выпросил-таки у хозяина, хоть и прежние были еще вполне. Кафтанчик, ремень с латунной бляхой, фуражка чуть набекрень — шиш был при полном параде, насколько это вообще можно сказать про существо ростом в аршин.

— Дай копеечку!

— Обойдешься, — отозвался Полоцкий, не оборачиваясь. — А вот откушать с нами — это пожалуйста. Господа, я вижу, уже накрыли.

Он окинул взглядом наше застолье на вчерашней газете, и на мгновение показалось, что его высокородие сейчас улыбнется. Но нет — остался серьезным, только в глазах мелькнуло что-то этакое — усталое, но довольное.

Тойво молча взял свою лепешку — последнюю, до которой еще не добрался — переломил пополам и протянул Тришке. Тот вцепился обеими лапками, устроился на ступеньке рядом, и оба тут же принялись жевать. Один без спешки, а второй так, что крошки летели — видимо, успел оголодать, пока бегал с бумагами по всему замку.

Рядом они смотрелись, надо сказать, презабавно: великан занимал полступени, а шиш на его фоне и вовсе терялся. Тойво покосился, помедлил — и осторожно, одним пальцем поправил Тришке фуражку, которая сползла на ухо.

А тот даже не заметил — жевал.

Полоцкий опустился на ступень рядом со мной, положив трость поперек колен. Не ел, не говорил даже — просто сидел и смотрел на воду. И лицо у него было усталое, но при этом спокойное. Как у человека, который долго, не одну версту нес на плечах что-то тяжелое и наконец поставил на землю.

Может, ненадолго. Может, вот-вот опять подберет, но сейчас — поставил.

— Ну, что нового, Сергей Иванович? — спросил я. Сам не зная, что именно хочу услышать. Вопросов накопилось море — попробуй выбери, с которого начать. — Как там?

— По-разному, Петр Алексеевич. — Полоцкий повернулся наконец и посмотрел на меня. — Смотря что тебя интересует.

— Да все! Что будет с Виктором?

Полоцкий ответил не сразу. То ли вспоминал среди прочего, то ли просто не знал, с чего стоит начать. А может, вообще думал выдать свое обычное «не положено» — однако все же не выдал.

— Как ты и предполагал, Петр Алексеевич, государь подписал помилование.

Я выдохнул. Не то чтобы так уж беспокоился, однако обидно было бы, пожалуй, после всего услышать, что юнец, который даже не помнил, что натворил, отправится на каторгу на веки вечные. Или еще чего похуже.

— Но с некоторыми условиями, — добавил Полоцкий.

Ну, еще бы. Александр Александрович, может, и милосерден, но харакера уж точно не мягкого. И четыре жизни не простит — даже княжескому отпрыску.

— Каторга? — Я прикинул в уме. — Десять лет? Нет, пять — иначе какое же это помилование.

— Нет. Не каторга, — отрезал Полоцкий.

Коротко, сухо — так, что допытываться тут же расхотелось.

Да и не незачем оно, пожалуй — и так ясно. Не кандалы Виктора ждут, и не дорога дальняя, а вот от казенного дома, получается, никуда он не денется. Будет нести службу. Может десять лет, может двадцать, а может и всю жизнь — а жизнь у волколака длинная. И в отставку не уйдешь, на другое ведомство не поменяешь — долг держит крепко. Крепче любой цепи.

Я покосился на Полоцкого, и так ничего и не сказал — тут только дурак стал бы расспрашивать. И еще долго мы сидели молча, но потом его высокородие все-таки продолжил.

— А что до остальных волколаков, тут как всегда — по-разному, — вздохнул он. — Кто-то сам пришел с повинной. Кого-то задержали. Есть и особо… упорствующие — их нам с тобой еще ловить.

Нам. Не мне — нам.

— А сам Долгоруков? — спросил я. — Он к каким относится?

— А он, Петр Алексеевич, уже ни к каким. — Полоцкий усмехнулся — одним уголком рта, без всякого веселья. — Как в свое время сказал почтенный Павел Яковлевич — правосудие уже свершилось.

— То есть, хотите сказать?..

— Так точно. Второго дня утром нашли в гавани на Васильевском, у самой воды. Холодного уже.

— Вон оно как, — хмыкнул я. — Далеко забрался от Петербургской стороны.

— Полагаю, хотел сбежать из города. Сесть на корабль. — Полоцкий тронул набалдашник трости. — При нем саквояж нашли. С бумажником — золото, ассигнации, документы. Не тронули.

Я молча кивнул. Значит, не ограбить хотели — да и попробуй ограбь волколака старшей крови. Если ему и правда даже серебро из «кольта» нипочем, тут не человек — особый гражданин постарался, а скорее не один даже. И не спрятали тело, не утопили, хоть до залива всего ничего было. Оставили лежать.

Напоказ, чтобы знали — все, кому такое вообще знать положено.

— А кто его?.. — Сыскарь внутри проснулся сам собой. — Кто мог желать князю смерти?

— Вот уж не знаю. — Полоцкий пожал плечами, и недобрая ухмылка стала еще шире. — Проще, пожалуй, посчитать тех, кто не желал. А их даже в собственной стае осталось немного.

— Ну да, пожалуй. — Я отхлебнул кваса из бутылки. — После того, что он учинил… удивляться тут нечему.

Кровь бы Долгорукову простили — даже свою, а уж за людей особые граждане и вовсе наверняка не переживали нисколько. Но после того, как князь проиграл публично, да еще и какому-то сыскарю, когда собственный сын и единственный наследник рода сам, по собственной воле выбрал государево правосудие, а не стаю…

Волчьи нравы — чего тут еще скажешь.

— Так что у нас, получается, покойник, — сказал Полоцкий. Взял с газеты лепешку — последнюю — и откусил. Жевал неторопливо, будто и не про убийство только что говорил, а про погоду. — Значит, надо бы нам с тобой и этим заняться… когда-нибудь.

— Нам, Сергей Иванович? — Я чуть подался вперед. — Получается, я теперь?..

— А это уж как сам решишь, Петр Алексеевич. Проявил ты себя как положено, а нам такие люди нужны. — Полоцкий вытер пальцы о газету — без церемоний, совсем по-простому, хоть обычно в таких случаях доставал платок из кармана сюртука. — Титулярного советника хоть завтра же получишь. С соответствующим окладом. — Он на мгновение смолк, и продолжил уже глядя не на меня, а на воду: — Ну как, пойдешь ко мне в сыскной отдел? Или подумаешь?

— А чего тут думать, Сергей Иванович? Служба правильная. Да и оклад лишним не будет. — Я глянул на Тойво, который сидел с каменным лицом, но уши навострил так, что не заметить было трудно. — Мне, получается, теперь вроде как помощника держать придется, а ему тоже платить чем-то надо.

Великан поправил армяк. Тришка тоже посмотрел на меня — видимо, услышал знакомое слово.

— Дай копеечку!

Он подскочил и уставился снизу вверх с выражением такой неподдельной нужды, будто без этой копеечки ему не пережить вечера. Я усмехнулся, полез в карман и достал десятирублевку. Новенькую, хрустящую — последнюю, между прочим, до жалованья.

— Две бутылки шампанского купишь. Отечественного, но чтобы приличного… Отставить — три. — Я взглянул на Полоцкого и Тойво. — И пулей сюда. Сдачу себе заберешь.

— Сделаю, вашбродие!

Купюра исчезла в лапках, Тришка сорвался со ступеней, рванул вверх и помчался по с немыслимым для его роста проворством. Только сапоги грохотали — каждый с самого шиша размером.

Полоцкий проводил его взглядом.

— Разбалуешь ты мне его, Петр Алексеевич. Одну, небось, сам же по дороге и употребит. — Его высокородие нахмурился было — но тут же перестал. — Хотя сегодня вроде как и правда повод имеется.

— А то. Чин новый обмыть положено. — Я помолчал, потом добавил осторожно: — А может, и орден выйдет. Ну, то есть ордена — нам с вами.

— А за что тут ордена? — усмехнулся Полоцкий.