Сыскарь с того света (СИ) - Пылаев Валерий - Страница 39

— Князь должен ответить за то, что сделал. Перед Конторой — и перед тобой лично. — Его высокородие будто прочитал мои мысли. — Полагаю, именно для этого он и явился. А остальное… Остальное подождет. Никуда твоя купчиха не денется.

— Как знать. Волколаки ваши совсем уже страх потеряли. А мы вместо того, чтобы делом заняться… — Я поправил рукав. — Еще и в этой… попоне!

Рубаха, которую где-то раздобыл Полоцкий, пока Шаховская меня врачевала, была велика — рукава свисали до середины ладоней, ворот топорщился, а в плечах можно было уместить полтора сыскаря. Не иначе с кого-то вроде Тойво сняли. Но выбирать не приходилось: являться перед его сиятельством голым по пояс и в бинтах было бы, пожалуй, чересчур.

— Имей терпение, Петр Алексеевич, — нахмурился Полоцкий. — Тут дело такое — надо понимать.

Я понимал. Только все равно злился — потому что волколаки, пока мы тут лясы точим, могли уже быть на полпути к Черной речке. В сыскарской работе дипломатию разводить нельзя, иначе всякая шпана быстро на шею сядет и ноги свесит.

Только князь — не шпана. А значит — хочешь, не хочешь, а побеседовать придется.

Впереди мелькнул уже знакомый силуэт в шароварах и тюбетейке — вылез прямо из стены слева, прошел наискосок коридор и исчез, не скрипнув петлями и не замедлив шага. Для кого-то из особых граждан работа не прекращалась даже ночью.

— У меня побеседуем. — Полоцкий в очередной раз свернул за угол и направился к ближайшей двери по правую сторону коридора. — Не в гостиную же на чай приглашать.

— Так точно, — кивнул я. — Обойдется.

Кабинет оказался небольшой. А для целого статского советника, пожалуй, даже тесноватый — не чета начальственным хоромам этажом ниже, где я чуть не получил по носу дверью. Рабочее место, не парадное. Видавший виды дубовый стол размером с телегу, у стены — диван, продавленный в середине и с наброшенным на спинку пледом. На таком не гостей принимают — скорее ночуют, когда не с руки ехать домой.

Полоцкий, видимо, ночевал не раз — хоть до его апартаментов от замка даже пешком от силы четверть часа.

Окно — единственное, на Фонтанку. Вместо штор — тень от дерева, которое росло прямо под стеной. Бумаги на столе в три стопки, и одна такая высокая, что ее подпирал пустой графин.

Два книжных шкафа у стены слева, набитых без малейшей системы. Корешки чередовались как попало: толстый том в кожаном переплете рядом с тощей брошюрой. Между ними криво торчал конверт из грубой бумаги с сургучной печатью на шнурке. Явно сунули на ходу, впопыхах — да так и оставили.

На полке повыше — банка мутного стекла с чем-то рыжеватым внутри, рядом коробочка из темного бархата. Вроде той, в которой Игнат Карлович вручил мне конторский хронометр, только чуть покрупнее. На подоконнике чашка с отколотой ручкой, блюдце и крохотная ложечка. Не из серебра, понятное дело — мельхиор. Наверняка Тришка забыл, когда убирался.

На стенах взгляд задержался подольше — так много на них оказалось оружия. Оно висело без порядка — не коллекция, не музей, а просто вещи, которым место нашлось, где нашлось.

Шашка в простых ножнах, драгунская, каких в любом полку по сотне. Рядом — кинжал. А дальше, где свет от лампы едва доставал — палаш с гардой, потемневшей до черноты. Кирасирский, самого начала века.

Восемьсот двенадцатый год, не иначе. Над диваном у Полоцкого висело оружие, которое запросто могло гнать солдат Наполеона Бонапарта до самого Парижа. Но было в кабинете кое-что и постарше.

Ружье прямо над дверью. Здоровенное, тяжелое, замок — не капсюльный, а кремневый, с огнивом и полкой, каких не делали уже лет семьдесят. На ложе — казенное клеймо из позеленевшей латуни, почти стершееся, но разобрать еще можно: двуглавый орел, рядом буквы. Отличить петровскую фузею от елизаветинской я не мог, но одно ясно: эта штука помнила времена, когда ни меня, ни даже моего деда на свете не было.

А висела просто так, без почета. Рабочий инструмент, отслуживший свое.

— Садись сюда, Петр Алексеевич. — Полоцкий взглядом указал на единственное кресло за столом — свое собственное — а сам опустился на диван. — Ты у нас сегодня пострадавшая сторона.

Когда в коридоре послышались шаги, я на всякий случай сунул руку в карман. Хронометр лежал спокойно.

Дверь открылась без стука, и первым в кабинет влетел Тришка, на ходу поправляя что-то похожее на ливрею. Пискнул невнятное — то ли «пришли», то ли «привел» — и тут же шмыгнул за шкаф и там затаился, сверкая из темноты глазенками.

А потом вошел князь. Один — то ли приехал без свиты, то ли оставил внизу, у ворот.

Ожидал я, пожалуй, другого. Тех волколаков, которых уже встречал, я запомнил крепко: серые, одетые как попало. Та же шпана с Садовой или Лиговки — пусть и зубастая. Этот был другой породы. Рослый — как бы не на голову выше Полоцкого — статный, с прямой спиной.

Сразу видно, военная кость — осанку когда-то на плацу вколотили так, что держать не разучишься до самой смерти. Пышные усы с проседью, волосы короткие, как служивому человеку и положено. С возрастом я не промахнулся — лет сорок пять на вид. Лицо породистое — из тех, что хорошо смотрятся в рамке на стене — и даже красивое, пожалуй, хоть и безо всякой слащавости.

Женщины от таких господ на раз головы теряют. Даже странно, что побочный сын у его сиятельства всего один. Хотя, может, и больше — просто остальные себя прилично вести не разучились.

По случаю визита в Контору князь выбрал мундир. Зеленый, на крючках, со светло-синим воротником. Значит, из семеновцев — лейб-гвардия, не простая пехота. Полковничьи погоны с двумя алыми полосками, на груди — Анна и Владимир. Не иначе еще с турецкой кампании — больше неоткуда.

Солидный господин, хоть форма и не парадная. Слегка облик князя портила разве что повязка на правой руке. То ли я в темноте и правда зацепил кинжалом локоть, то ли его сиятельство нарочно актерствовал — дескать, тоже пострадал.

— Сергей Иванович. — Долгоруков чуть склонил голову — ровно столько, сколько полковник гвардии может позволить себе перед статским советником. — Благодарю, что приняли в столь поздний час.

— Александр Владимирович. — Полоцкий кивнул, не поднимаясь. — Прошу вас, проходите, устраивайтесь.

Устраиваться было особо некуда. Кресло занято мной, диван — Полоцким, стул будто нарочно задвинут в самый угол. Долгоруков окинул комнату взглядом — и остался стоять. Если его и задело, что сесть не предложили — на лице это не отразилось.

— Не имел чести быть представленным. — Он повернулся ко мне. — Князь…

— Нет нужды, — сказал Полоцкий раньше, чем я его сиятельство успел назвать себя. — Можете не сомневаться, Петру Алексеевичу прекрасно известно, кто вы такой. Осмелюсь напомнить — ваше знакомство уже состоялось. И, полагаю, оказалось несколько более тесным, чем вы оба ожидали. Так что… впрочем, продолжайте, князь.

Не слишком-то учтиво — и явно нарочно. Видимо, его высокородие отыгрывался и за городового, и за схватку в училище, и за полчище волколаков, которое поджидало нас у дома почтенного Павла Яковлевича. И хоть лицо оставалось бесстрастным — отыгрывался не без удовольствия. А Долгоруков…

Долгорукову пришлось проглотить.

— Прежде всего — от лица рода приношу извинения за то, что совершили мои люди вчера, — проговорил он не торопясь. — Их действия были недопустимы.

Полоцкий молчал. Не кивнул — просто молчал, положив ладони на набалдашник трости, будто ждал чего-то.

— Что же касается моего присутствия в училище, — продолжил Долгоруков, и голос его не изменился ни на полтона, — боюсь, случилось недоразумение. Вчера вечером вы, милостивые судари, узнали от почтенного Павла Яковлевича имя дикого волколака…

— Имени нам не назвали, — усмехнулся Полоцкий. — Впрочем, неважно. Вы ведь не собираетесь утверждать, что в городе охотился тот, кого вчера увезли с Большой Московской с пробитой головой?

На этот раз его высокородие даже не пытался изобразить, что поверил волчьему старосте. Однако князь и бровью не повел — неожиданностью для него это явно не стало.