Сыскарь с того света (СИ) - Пылаев Валерий - Страница 36

Люди так не прыгают — видимо, и правда за мое здоровье беспокоился.

— Ты как, Петр Алексеевич⁈ Живой?

— Да вроде бы. Сюртук порвали только.

Я кое-как отлип от стены, засунул кинжал обратно в ножны и провел ладонью по боку. Пальцы тут же стали мокрые, однако боли почти не было, и до ноги не текло, хотя и должно бы — глубоко когти продрали. Не как на Сенатской, конечно, но сильно.

Шинель жалко. Всего за несколько дней — уже какая по счету.

— Хорошо, что вообще живой остался. — Полоцкий с шумом втянул носом воздух. — Знаешь, кто это был? Сам князь Долгоруков!

Ну вот теперь понятно. Откуда такая силища, и откуда весу в нем, как в ломовой лошади. Старший рода, не шушера подворотная. Я и с молодым волколаком еле справлялся, а тут князь пожаловал лично.

Только вот — зачем? Полез в казенное здание через запертую лестницу, еще и ночи не дождался. А ведь не княжеское это дело — шкурой рисковать. Для такого у него целая стая, десятки волков, любого отправь… Так нет ведь — сам пошел.

Додумать я не успел. Снова раздались шаги, и из темноты появились Ершов со сторожем — один с керосинкой, другой со связкой ключей. Остановились, огляделись по сторонам, но, судя по лицам, так и не сумели сообразить, что же такое здесь случилось и куда подевался тот, кто пустил мне кровь.

— Тебе бы в лазарет надо, Петр Алексеевич, — поморщился Полоцкий.

— Подождет лазарет.

Я шагнул вперед и на мгновение замер, пытаясь сообразить, что к чему. В глазах не потемнело — значит, жить буду. Сюртук прилип к ребрам, но кровь уже не текла. Видимо, повезло: рана оказалась не такой уж и глубокой, и ни до чего важного волчьи когти все-таки не достали.

— Скажите, Алексей Иванович, — Я подошел к двери, у которой увидел волколака, и обернулся, — Виктор Голованов тут жил? В этом дортуаре?

— Верно… — Ершов моргнул. — А вы-то откуда узнали, Петр Алексеевич?

Действительно — откуда? Всякая логика тут спотыкалась на обе ноги — слишком уж много в этом деле оказалось странностей и несостыковок. Сначала волки в подворотне, которые сами вроде как искали своего, теперь князь — подставляется, рискует. Наверняка ведь знал, что в училище конторские — у него нюх острый.

Но уж сюда он точно полез не случайно.

Я толкнул дверь и вошел.

Дортуар старших — длинный зал в два ряда кроватей. Тумбочки, табуреты, на стене — керосинка, единственная на всех. Горела она вполсилы, видимо, приглушили уже перед сном, но поначалу показалась чуть ли не люстрой — глаза успели привыкнуть к темноте коридора.

Воспитанники — человек двадцать, от гимназических лет до совсем взрослых — сбились в дальнем конце. Младшие испуганно выглядывали из-за спин старших, а те выстроились плечом к плечу, сжимая в руках зонты и трости — а кто и табуретки. Услышали выстрел, шум, звон стекла — и приготовились обороняться.

Надо же — не кадеты, не юнкера, а толковые. Не пропадут.

— Вольно, судари! — скомандовал Полоцкий, переступая порог. — Все в порядке.

Начальственный голос сработал — воспитанники опустили табуреты и зонтики. Но к своим койкам не пошли. Все так же жались к стене, перешептывались и смотрели во все глаза. Впрочем, чему удивляться: из коридора порохом несет, чужие люди, а один еще и выглядит так, будто только-только из штыковой атаки вернулся. Тут и взрослый бы осторожничал.

— Вот его койка, Петр Алексеевич, — сказал Ершов, осторожно взяв меня за локоть. — Виктора Голованова, в смысле. И тумбочка рядом.

Я подошел опустился на корточки. Тумбочка как тумбочка — казенная, некрашеная, с дверцей на железных петлях. И содержимое самое обыкновенное: перочинный ножик с костяной ручкой, пара тетрадок, золоченая пуговица от шинели. Старое сморщенное яблоко в самом углу у стенки — видимо, укатилось, вот и забыл. Огрызок карандаша и мелочь — три копейки медью.

В выдвижном ящике сверху обнаружилась книжка. «Князь Серебряный». Хорошая — я и сам, помнится, зачитывался.

И ничего необычного. Я бы поставил свое жалование за полгода и еще грузинский кинжал в придачу, что у половины воспитанников в тумбочке скрывалось примерно то же самое. Разве что роман Толстого сменился бы на какой-нибудь учебник математики — в коммерческих науках без нее никуда.

— Господи… — Ершов приблизился и осторожно заглянул мне через плечо. — Да что ж тут такое, кто-нибудь объяснит?

— Никак нет, Алексей Иванович. Не положено.

Когда я обернулся, его благородие воспитатель и сторож дружно попятились — обратно в сторону двери. Так поспешно, будто их тянул за ворот кто-то вроде Тойво. Полоцкий проводил их взглядом и едва заметно усмехнулся. Видимо, его изрядно позабавило, как лихо и весомо у меня вышла фраза, которую он сам говорил как бы не каждый день.

Не положено.

— Ерунда какая-то получается, Петр Алексеевич. Ну как щенка могли тут, среди мальчишек оставить? — проговорил он, подходя чуть ближе — совсем тихо, чтобы никто не услышал. — Ладно бы раз сорвался, зимой. Но каждый месяц? Особенно если совсем дурной — давно отправили бы куда подальше. Хоть в Псковскую губернию, хоть в Тифлис. У Долгоруковых по всей стране имения. Кого хочешь спрятать можно, и так, что с собаками не отыщешь.

Я молча кивнул. И правда — не сходится. Князь бы вывез сразу, после первого же… случая. Или просто запер, приставил бы людей… ну, или нелюдей. С волколаками приходилось считаться даже Конторе, но даже Долгоруковы не могли позволить бестолковому щенку, пусть и старшего рода, рвать людей прямо в городе раз в месяц, как по расписанию.

— И если мать щенка забрала еще третьего дня, ты мне объясни — зачем князь вообще сюда полез? — Полоцкий тряхнул головой, оглянулся на воспитанников у дальней стены и закончил почти шепотом. — Глупость какая-то! Не может такого быть.

Я почти услышал, как в голове последний кусочек мозаики с щелчком встал на место.

— Может, Сергей Иванович. — Я задвинул ящик тумбочки и поднялся. — Еще как может — если он сам не знает, кто его сын.

— Ваше благородие. Нести? Могу нести!

Тойво обернулся с козел и смотрел на меня так, будто я не сидел в коляске, а лежал на мостовой при смерти. В маленьких светлых глазах тоски хватало на троих. Всю дорогу от училища он оглядывался через каждые полминуты, сопел и ерзал на сиденье. За кнут так и не взялся, но каурая и без того летела по набережной, будто ей налили скипидара под хвост.

— Да ладно тебе. Дойду уж как-нибудь, — усмехнулся я.

И тут же поморщился. Рана на боку причиняла неудобство — правда, главным образом оттого, что сорочка по дороге присохла к коже, и теперь при каждом движении норовила оторваться. Приятного мало, однако даже брюки не испачкало, хотя после волчьих когтей сочиться должно изрядно. Не пальцами его сиятельство меня достал — лапой, в полную. Три борозды поперек ребер, я щупал в коляске — ткань разодрана, а кровь запеклась и встала.

— Давай сюда, Петр Алексеевич. — Полоцкий открыл дверцу и выбрался первым. — Из чего же тебя родители сделали? Другой бы давно свалился.

— Вашим кудесникам спасибо. — Я вылез следом. Двор Инженерного замка тонул в ночной темноте: газовый фонарь горел у ворот, но сюда свет едва дотягивался. — Так подлатали, что еще крепче стал. Мы, кстати, сейчас к ним? Хоть спасибо скажу.

— Непременно. — Полоцкий нахмурился. — Лазарет на втором этаже. Подняться сможешь?

— Может, ваше благородие? — Тойво вырос рядом, загородив полнеба. — Нести?

— Может, еще как может, — проворчал я. — Еще и сам тебя донесу, если надо будет.

Тойво засопел, но отступил.

Подъем дался легко — пожалуй, легче даже, чем я ожидал. Кого-нибудь менее везучего схватка с волколаком запросто отправила бы не в лазарет, а прямиком в покойницкую, а я — вот он, здесь. Иду своими ногами, и даже голова не кружится.

Хороши кудесники у Конторы, ничего не скажешь. Погляжу, кто такие — хоть повод, надо сказать, и не из приятных.