Сыскарь с того света (СИ) - Пылаев Валерий - Страница 32

— Ладно, пойдем, — проговорил он. И, прищурившись, снова посмотрел в мою сторону. — А то что-то воздух тут какой-то… канцелярский. Дышать тяжело.

— Это персидский порошок. Чтобы блохи не завелись. — Я усмехнулся. — Могу отсыпать — у меня как раз с собой имеется.

Светлый побагровел. На скулах проступили желваки, и в глазах снова мелькнуло желтое. Не искорка уже, а что-то поярче. И оттуда на меня смотрел зверь, которому до смерти хотелось выпрыгнуть — но хозяин пока не пускал.

Только надолго ли? Оба волколака шагнули мне навстречу и как-то сгорбились, будто готоваясь упасть вперед и дальше рвануть уже на четвереньках. Я опустил руку на кобуру.

А потом в подворотне стало темно.

Не потому, что солнце зашло — просто в арке появился Тойво. Взглянул на волколаков и, не сбавляя шага, снял с головы картуз. Молча, не торопясь — и так же осторожно убрал его за пазуху.

И те двое тут же вспомнили, по-видимому, что у них сегодня еще целая уйма дел. Причем все в другом месте, подальше от этой подворотни, в которой вдруг стало тесно и совершенно неуютно. Уходили они боком, не подставляя спин. Мимо меня шагали резво, а уж около Тойво и вовсе засеменили, вжимаясь в стену.

Надо же — до чего толковые господа.

— Ты как, любезный? — Я подошел к дворнику. — Целый?

Он привалился к стене и дышал тяжело, со свистом. Старый — пожалуй, даже для домового, а ростом мне по плечо, и то если выпрямится. Лицо с кулачок, как у ребенка, хоть и в морщинах все. Серое от обиды, а глаза на мокром месте. Видимо, стыдно бедняге было, что ни себя, ни двор защитить не сумел.

И на меня домовой поглядывал с опаской, будто это кто-то другой избавил его от весьма сомнительной компании. Прямо как Степаныч третьего дня, только тому отступать из своего двора было некуда, а этот явно примеривался, поглядывая то на дверь, что вела на черную лестницу, то куда-то на второй этаж.

И удрал бы уже — только воспитание, видимо, не позволяло.

Тойво подобрал с земли запыленный картуз, кое-как отряхнул и нахлобучил домовому на голову. Задом наперед. Тот дернулся, Тойво поправил, чуть не свернув ему шею — и отступил, довольный.

— За бороду поймали, ироды. — Домовой пригладил пятерней свое главное богатство посмотрел в арку, куда ушли волколаки. — Иначе я бы им не дался!

Теперь, когда опасность миновала, вид у него него тут же поменялся, и стал до того грозный, что хоть сейчас беги и догоняй вражин. Правда, пальцы дрожали, и метла, которую Тойво поднял и вернул хозяину, в сухоньких ручонках ходила ходуном. Домовой вцепился в черенок покрепче, выпрямился и будто бы даже стал чуть повыше.

— Ну прямо вояка, — усмехнулся я. — Чего от тебя эти блохастые хотели?

Отвечать он явно не спешил. Покосился в сторону подворотни, пискнул что-то едва слышно и замялся. То ли ждал, пока волколаки уберутся подальше, то ли просто никак не мог решиться.

Но решился все-таки — отказывать спасителям ему, видимо, хотелось еще меньше.

— Своего ищут, ваше благородие. Второй день по дворам шляются.

Второй день. Любопытно.

— Говорят, то ли подстрелили кого у них, то ли еще какая беда случилась, и помочь надо. — Домовой прищурился и покачал головой. — Только врут все. Не иначе душегуб какой в околотке прячется — его и ловят.

Я тут же навострил уши.

— Верно мыслишь, дедушка. Душегуб и есть. А ты, случаем, не знаешь, где его искать?

— Откуда ж мне знать? — Домовой развел руками. — У меня тут волколаков уже лет двадцать нету. И по соседям ничего не слышно.

Опять тупик. Впрочем, я особо ни на что и не надеялся. Если уж княжеский щенок — ну, или кто там? — затерялся так, что его не смогла найти собственная стая, нам с Тойво и подавно не светит.

— А не подскажешь, у кого еще из ваших спросить можно? — вздохнул я. — А то мы с утра ходим — и без толку.

Домовой снова насупился. Не привык болтать, да и я ему чужой. Несколько мгновений мы смотрели молча, а потом Тойво крякнул, залез огромной ручищей за пазуху и достал конфету. Мятую, в опилках — и протянул на раскрытой ладони.

— Вот это я понимаю! — Домовой обрадовался, как ребенок. — Давно я такого не ел!

— Кушай, дедушка. — Я развязал мешок. — Тут еще много.

На этот раз угощение сработало. Узловатые пальцы ухватили сразу горсть, и половина конфет тут же исчезла под передником. Вторую домовой сжевал, озираясь — и только потом заговорил.

— Ладно. Так и быть. — Он понизил голос. — Зубастым этим ни за что бы не сказал, а вы, вижу, человек хороший. Вам скажу.

Я протянул еще конфету — осторожно, как кусок хлеба пугливой дворняге.

— Нету на этой стороне душегуба вашего. И за рекой, говорят, тоже не видать. Ни в одном доме. Так что можете не искать, ваше благородие.

Чего-то такого я, пожалуй, и ожидал. Не знал, конечно, знать не мог — но чувствовал, что затея моя, хоть и неглупая, ничем не закончится. И след, который протянулся от Невского и Апрашки к этому околотку, здесь и оборвется.

— Понятно. — Я со вздохом вручил домовому остатки угощения вместе с мешком. — Ладно, бывай, дедушка.

Тот исчез — тихо, по-своему, только картуз мелькнул над крыльцом, и дверь закрылась сама, без руки.

А мы вышли из подворотни обратно на набережную.

Зря. Весь день, получается — зря. Возились с рассвета до самых сумерек — и ни единой зацепки.

Может, и правда — помер щенок? Две пули все-таки, одна от городового, вторая моя. Обычному человеку хватило бы с головой. Мы тут бегаем, ищем, с волколаками ссоримся — которые, кстати, тем же заняты — а он уж и не прячется нигде. Лежит себе где-нибудь в лесу на окраине на радость грачам и воронам, и на охоту больше…

Додумать я не успел — среди прохожих на набережной показалась знакомая фигура. Полоцкий шел от моста. Шинель расстегнута до пояса, фуражка чуть набок, руки в карманах, а на физиономии такое выражение, что я даже спрашивать ничего не стал — и так все ясно.

— Ну как, Петр Алексеевич? — поинтересовался он. Голосом глухим и усталым, будто уже заранее, знал, что услышит в ответ. — Нашли чего?

— Домовой говорит — во всем околотке волколака нет. — Я указал взглядом за Фонтанку. — И на том берегу вроде как тоже.

— Занятно. Это как ты у него выпытал? — Полоцкий прищурился, чуть склонив голову набок. И махнул рукой. — Впрочем, значит, так и есть. Домовой врать не станет.

— Тупик, Сергей Иванович. Что делать будем?

— Чего делать… Обедать будем. — Полоцкий достал из-за пазухи сверток — газетную бумагу, кое-где пропитанную маслом насквозь. — Я пирогов взял.

Запах ударил так, что живот скрутило. Помятуя о своей необычной прожорливости, я пару часов назад на ходу сжевал пару калачей, но сейчас даже засомневался, было ли оно на самом деле — так сильно захотелось есть.

Мы расположились у ограды, на еще чуть теплом от вечернего солнца граните парапета. Место было знакомое. Как раз здесь третьего дня мы с Полоцким ехали по набережной на Апрашку — по Васькину… ну, что там у чертей заместо души? Я даже огляделся, выискивая глазами крохотного старичка, который бродил с тросточкой среди голубей. Но его нигде не было — видимо, ушел по своим делам.

Или вообще улетел, оседлав кого-нибудь из крылатых подопечных.

Фонтанка тихо плескалась внизу, на том берегу кто-то выбивал ковер — хлопки разносились над водой далеко и терялись эхом среди вдалеке. Тойво жевал, задумчиво разглядывая розовую полоску над крышами, и мимо по набережной шагали мальчишки. Лет по пятнадцать, в темно-синих фуражках. Один толкнул другого, тот шлепнул портфелем — и все трое загоготали, как гуси, и побежали через лужу наперегонки. Поздновато уже было, классы давно закончились, но эти, видимо, то ли просто бродили по городу, то ли зачем-то задержались в гимназии.

Я замер с пирогом в руке. Мысль появилась, как тот кот на подоконнике, и я так же боялся ее спугнуть.

— Скажите, Сергей Иванович, — Я повернулся, — а домовые в каждом здании имеются? Или только там, где люди живут?