Сыскарь с того света (СИ) - Пылаев Валерий - Страница 26

Значит, крепко тут зубастые сидят. И захочешь выкурить — не выкуришь.

Мне, пожалуй, даже обидно стало. И не как сыскарю и государеву человеку, а как тому, кто родился и прожил в столице четверть века. Теперь узнать бы, за кем мой околоток с Казначейской улицей.

Хотя… Может, лучше и не знать.

— Скажите, Сергей Иванович. А как так вышло, что волки тут хозяйничают? Как… допустили?

Я хотел сказать «вы допустили», потом «мы допустили», потом одернул себя — и вышло, как вышло.

— А чего тут не допускать? — Полоцкий пожал плечами. — Все по закону. У их сиятельств князей Долгоруковых на одном только Каменноостровском проспекте четыре доходных дома. А если считать с теми, что волколаки рангом пониже держат — так они, считай, третью острова владеют.

— У князей? — удивился я. — Хотя, с такой-то фамилией… Сразу понятно, что не лавочники.

— Ну, а ты чего думал? Я же тебе еще вчера говорил, Петр Алексеевич. — Полоцкий чуть сдвинул брови и покачал головой. — Волки — это не шпана.

— Совсем не шпана, получается. Господа, еще с титулом.

— Столбовое дворянство. У Долгоруковых целая династия — все по военной линии. В кавалерии волколакам делать нечего, нас лошади вблизи всегда чуют, даже в человеческом виде. — Полоцкий едва заметно улыбнулся — уголками губ, глаза так и остались серьезными. — А для пехоты — в самый раз. Дед нынешнего князя в Отечественную войну аж до Парижа дошел.

Я почему-то тут же представил человека в офицерском мундире начала столетия, несущегося через пороховый дым на четвереньках. Ну, точнее, уже не совсем человека — но кто там будет разбирать?

Волколаки прошли Смоленск, Бородино, Березину — бок о бок с обычными людьми, под пулями и залпами орудий. Дрались в рукопашной, зубами и когтями против французских штыков и сабель. И значит, были среди них не только душегубы, но и достойные сыны Отечества. Вроде того же Полоцкого, только его высокородие по чиновничьей линии службу выбрал, а не военную.

Но это сейчас. А раньше…

— Сергей Иванович, а вы сами?.. — начал уже было я. Но тут же сообразил, что о таких вещах спрашивать пока не время — и выкрутился, придумал на ходу совсем другое: — А этот самый волчий староста — он тоже княжеского рода?

— Вот еще. Будто их сиятельствам больше делать нечего.

Полоцкий усмехнулся — мои слова явно его изрядно позабавили — но усмешка тут же исчезла с лица. Ноздри раздулись, глаза сощурились, и на мгновение я увидел напротив не статского советника, а зверя, который взял след.

Его высокородие почуял — еще до того, как хронометр ожил и задергался в кармане сюртука так, будто собирался выпрыгнуть и ускакать по мостовой обратно в цейхгауз. Каурая сбилась с шага, и только Тойво все так же сидел на козлах неподвижной статуей в старом армяке.

— Волколаки? — тихо спросил я, оглядываясь по сторонам.

— Они, голубчики — Полоцкий развернулся и кивнул вперед. — Стоят.

На углу Каменноостровского и Большой Монетной — как раз там, куда нам поворачивать — расположилась небольшая группа. Стояли по двое, по трое, кто на тротуаре, кто у стены. Поддевки, картузы, сапоги — на вид обычные мастеровые, каких в Петербурге тысячи. Разве что эти не курили, не переговаривались и не лузгали семечки. Просто молча смотрели в нашу сторону. Все как один — не мигая.

Одного я приметил сразу — рослый, с кучерявыми русыми волосами из-под картуза. Поддевка нараспашку, руки в карманах. Лица я не узнал, но заметил, что на скуле у парня красовался здоровенный кровоподтек. Синева уже начала сходить, и будь передо мной обычный человек — пожалуй, решил бы, что приложили недели две назад.

Но на особых гражданах все зарастает быстрее, так что я бы смело поставил месячный оклад, что утром кучерявый был на Большой Московской, где городового зарезали. Там и получил — не от меня, конечно, от Полоцкого. А скорее даже от Тойво — судя по размеру «бланша» и наполовину заплывшему глазу. Будто не кулаком, а оглоблей прошлись.

Наши взгляды встретились — и парень тут же отступил за чужие спины, а потом и вовсе исчез. Так проворно, что я даже не успел заметить, куда он подевался — то ли за угол, то ли вообще сквозь тротуар провалился.

Поймать бы — да куда там. На его месте тут же нарисовались сразу двое, и еще несколько шагали по той стороне улицы нам навстречу. Волколаки появлялись из-за углов, выходили на свет из подворотен. Без спешки, без суеты — так стая стягивается к чужаку на своей земле. Я насчитал восьмерых и дальше бросил — слишком уже нехорошая выходила цифра.

И половина двигалась за коляской по тротуару. Не обгоняли, не окликали — просто шли, держась в паре десятков шагов. Как конвой. Или как почетный караул, если хотите, только вот радости от такой встречи почему-то не было никакой.

Я проверил кинжал под шинелью — на месте. Потом достал «кольт» — осторожно, не поднимая рук выше борта коляски, чтобы снаружи не увидели — и с щелчком вытряхнул из рамки барабан. Американский тридцать восьмой калибр, шесть патронов, пули серебряные, из цейхгауза. И еще горсть по карманам. Не бог весть какой арсенал, конечно, но с ним как-то поспокойнее.

— Не суетись, Петр Алексеевич. — Полоцкий даже не повернул головы. — И раньше времени палить не вздумай.

Легко сказать — а волков по сторонам тем временем собралось уже как бы не целая дюжина. И даже пришло в голову — а чего это Полоцкий, зная, в какое осиное гнездо нам предстоит сунуться, не прихватил еще кого-нибудь? Хотя бы одного-двух младших чинов из Конторы.

Мысль оказалась до противного въедливая, но я тут же одернул себя. Правильно делает его высокородие. Мы тут государева власть, и нечего всякой шпане страх показывать. Пусть сколько влезет скалятся — тронуть все равно не посмеют. Ну, а уж если совсем у них головы нет…

Двоих свалю точно. А там разберемся.

Коляска свернула на Большую Монетную и остановилась у доходного дома — четыре этажа, штукатурка в подтеках, но парадная с улицы, и лепнина над окнами бельэтажа еще держится. Не Фонтанка, конечно, попроще, однако и не моя берлога на Казначейской. Сразу видно — не приказчики тут живут, не студенты и не солдатские вдовы.

Правда, и не князья точно — их сиятельствам совсем другие хоромы положены.

Полоцкий сошел первым — степенно и без всякой суеты, будто к старому знакомому приехал, а не к волкам в пасть. Я спрыгнул следом и застегнул сюртук поверх кобуры. Тойво слез с козел последним, молча встал за нами, и несколько фигур на тротуаре чуть замедлили шаг. Осторожничали — и правильно дело.

Рука у нашего кучера тяжелая.

По сторонам от двери в парадную стояли двое — ну прямо караульные на посту. То ли изнутри вышли, то ли с улицы — не разглядел. Один высокий, с окладистой светлой бородой, второй — пониже и потемнее, жилистый. Совсем разные на первый взгляд, но если присмотреться — похожие, будто от одного отца родились.

У обоих ноздри мелко подрагивали, и даже в движениях глаз было что-то общее — видимо, такое я уже различать научился.

— По какому вопросу, судари? — спросил высокий, загораживая вход.

Полоцкого он узнал наверняка — здесь его всем знать положено. И не то чтобы не пускал, а нарочно показывал: наша вотчина, и правила тоже наши, хоть бы из какой Конторы вы приехали, господа хорошие.

А вот второй смотрел не на его высокородие — на меня. Ноздри задергались чаще, глаза сузились. Будто почуял что-то необычное и теперь вынюхивал, разбираясь — и разобраться никак не мог. И оттого осторожничал, но бояться, пожалуй, не боялся.

Что ж. Волколаки — это тебе не шиши, и не черти с Апрашки. Видимо, на особых граждан калибром покрупнее мое сомнительное обаяние уже не действует.

— По государственному. Уйди с дороги, любезный, — сказал Полоцкий тем голосом, каким обычно велят подать шинель.

Волколак насупился, но когда его высокородие шагнул вперед, все-таки отступил. Мы прошли в парадную, и Тойво шагнул следом, без приказа. Я кивнул ему через плечо — правильно.