Сорвать маску - Бёрн Рея - Страница 4

Аня подъезжает в девять пятьдесят пять — белый «Поло» с действительно впечатляющим слоем пыли. Я сажусь на пассажирское, и она окидывает меня взглядом.

— Сколько ты спала? Часа три?

— Пять, — вру я.

— Врёшь. Но ладно. Кофе?

— Уже пила.

— Второй кофе?

— Аня. Мойка.

— Мойка, — соглашается она и выруливает со двора.

Мойка находится в промзоне за Третьим кольцом — из тех мест, где заборы из профнастила, бетонные заплатки на асфальте и вывески, напечатанные в типографии, которая закрылась в две тысячи восьмом году. Аня ездит сюда, потому что «дёшево и парни симпатичные», и я перестала спорить с этой логикой примерно на третьем визите, когда поняла, что спорить с Аниной логикой — это как спорить с погодой: бессмысленно и мокро.

Мы заезжаем на площадку, и Аня глушит мотор. Перед нами — открытый бокс с бетонным полом, шланги, пара вёдер, радио на подоконнике, из которого играет что-то с тяжёлым басом. И два парня.

Первый сидит на перевёрнутом ведре у стены, в телефоне, коренастый, в таком же оранжевом рабочем комбинезоне, только застёгнутом и заляпанном. Нормальный парень. Фон.

Второй — не фон.

Второй танцует.

По-настоящему танцует — не притоптывает, не покачивает головой, а танцует, всем телом, посреди мойки, с губкой в руке, и тёмно-синий внедорожник рядом с ним выглядит как декорация, которую забыли убрать со сцены. На нём оранжевый комбинезон, мешковатый, из той грубой ткани, которая не должна выглядеть хорошо ни на ком, — расстёгнутый до середины живота, и под ним ничего. Совсем ничего. Только кожа, и линия грудных мышц, и тёмная дорожка волос ниже пупка, и татуировки, которые ползут по рукам и по рёбрам и исчезают под оранжевой тканью.

Он крутится. Делает что-то ногами — быстрое, ритмичное, с таким ленивым шиком, как будто бетонный пол мойки — это танцпол, на котором он провёл всю жизнь. Бёдра отбивают ритм. Плечи перекатываются. Он перебрасывает губку из руки в руку, ловит её за спиной, и это не трюк, не понты — это просто переизбыток энергии, которая ищет выход.

Он подтанцовывает к коллеге и делает что-то бёдрами в его сторону — что-то откровенно провокационное и весёлое, — и коренастый парень, не поднимая глаз от телефона, отталкивает его ладонью в живот..

— Пошёл нахер, Аксель, — говорит он беззлобно.

Аксель смеётся — громко, запрокинув голову, — и продолжает танцевать, но теперь разворачивается обратно к машине и швыряет в неё губкой, которая шлёпается на крышу с мокрым звуком. И продолжает двигаться. Ему не нужен зритель. Ему не нужно одобрение. Музыка играет, и его тело реагирует на неё,, и всё.

Я смотрю на полоску обнажённого живота между расстёгнутыми краями комбинезона. На то, как ткань соскальзывает с одного плеча, когда он поднимает руку, обнажая ключицу и ещё несколько сантиметров татуировки. На капли воды, которые блестят у него на груди в утреннем солнце.

У меня пересыхает во рту.

— Видишь? — шепчет Аня. — Видишь, что я тебе говорила?

Я не отвечаю, потому что у меня нет голоса. У меня вообще, кажется, нет ничего, кроме пульса, который грохочет в ушах, и тепла, которое разливается по нижней части живота и спускается ниже — туда, где его быть не должно в десять утра на пассажирском сидении Аниного «Поло» на автомойке в промзоне.

Он красивый, но не так, как бывают красивыми мужчины в рекламе или кино. Он красивый так, как бывает красивым что-то живое и не до конца прирученное. Русые кудри, чуть влажные, падают на лоб и лезут в глаза. Скулы, прямой нос, чуть неправильный, будто когда-то был сломан. Пирсинг — серебряное колечко в брови и второе в нижней губе. И эти руки — обе забиты от запястий и выше, сплошной рукав из чёрных и серых линий, и когда он двигается, татуировки двигаются тоже, как будто они живые.

Коренастый парень на ведре поднимает глаза, замечает нашу машину, толкает Акселя в бок и кивает в нашу сторону. Аксель оборачивается.

Видит нас за лобовым стеклом. Видит двух девиц, которые сидят с одинаково приоткрытыми ртами и пялятся на него, как на витрину магазина, в который им не хватит денег зайти.

Он улыбается.

Не ухмылка, не усмешка — улыбка. Широкая, открытая, с ямочками, которых не должно быть у человека с пирсингом и забитыми рукавами, но которые есть, и от которых у меня дёргается что-то в груди. Или ниже. Или везде.

Он бросает губку в ведро и идёт к нам. И пока идёт — застёгивает одну кнопку комбинезона. Ровно посередине груди. Как будто этого достаточно. Как будто это делает ситуацию хоть немного приличнее.

— Дыши, — говорит Аня.

— Я дышу, — говорю я, и вдыхаю, и понимаю, что не дышала последние несколько секунд.

И я думаю: это второй раз, когда незнакомый мужчина идёт в мою сторону, а я сижу и не знаю, куда деть руки.

Глава 4. Алексей

Я узнаю её моментально.

Это даже не вопрос узнавания, не та секунда, когда мозг сопоставляет лицо с памятью и выдаёт результат. Это моментальное, телесное, на уровне позвоночника — я поворачиваюсь, вижу белый «Поло» на площадке, вижу девушку на пассажирском сидении, и всё внутри меня говорит: это она.

Девчонка с книгой. Девчонка из-под фонаря. Та, которая читает Плат в полночь и говорит «допустим» так, будто кладёт карту на стол рубашкой вверх.

Она сидит за лобовым стеклом и смотрит на меня, и у неё приоткрыты губы, и я вижу это даже через отсвет солнца на стекле, и мне требуется вся выдержка, которая у меня есть, чтобы не остановиться и не заржать. Потому что жизнь — смешная штука. Сегодня ночью я думал, что больше её не увижу, и что это к лучшему, и что ни во что я не впишусь, — а теперь она здесь, на моей мойке, и смотрит на меня так, как ночью не смотрела, потому что ночью на мне был шлем и всё, что у неё было — голос.

А сейчас она видит всё.

И я вижу всё. Я вижу, как она сидит — чуть подавшись вперёд, руки на коленях, волосы распущены, — и она не тёмная фигура под фонарём, она в утреннем свете, и это совсем другой человек. То есть тот же, но больше. Подробнее. Я вижу её глаза — тёмные, большие, — и скулы, и как прядь волос лежит на ключице, и мне хочется подойти ближе, и я уже иду к ней, и у меня в голове одновременно три мысли.

Первая: она меня не узнает. Конечно не узнает — она видела шлем, перчатки, куртку и темноту. А сейчас передо мной стоит... ну, я. Комбинезон, кудри, татуировки, утреннее солнце. Два разных человека. Она не свяжет одно с другим, и от этого мне одновременно легко и паршиво.

Вторая: я не могу ей сказать. Не могу подойти и выдать «привет, это я, тот парень в шлеме, который вчера цитировал тебе Плат». Потому что тогда — что? Она посмотрит на меня, на комбинезон, на вывеску «Автомойка», посчитает в уме и получит ответ на вопрос «а чем ты занимаешься», и ответ ей не понравится. Я это знал ночью и знаю сейчас, и ничего не изменилось за несколько часов, кроме того, что теперь я знаю, как она выглядит при свете дня, и выглядит она так, что у меня сбоит дыхание.

Третья: какого чёрта она делает на моей мойке.

Я подхожу к машине со стороны водителя. За рулём — девушка, которую я не знаю: яркая, рыжая, с накрашенными губами и выражением лица, которое говорит «я точно знаю, как ты выглядишь без комбинезона, и мне нравится». Она опускает стекло, и на меня выливается волна сладких духов и какой-то попсовой песни из динамиков.

— Привет, — говорит рыжая. — Нам полный комплекс.

— Полный комплекс, — повторяю я и улыбаюсь ей, но мой взгляд уже соскальзывает на пассажирское сидение. На неё. Это сильнее меня. Это какой-то чёртов магнит, и я ничего не могу с этим сделать.

Она смотрит на меня. И я вижу, как она пытается сделать лицо — то самое, ночное, «мне совершенно всё равно», — и у неё не получается. Потому что ночью между нами были книга, шлем и полный набор мотоциклетной экипировки, а сейчас я стою в полуметре, в расстёгнутом комбинезоне, мокрый, и от меня пахнет автошампунем и потом, и её взгляд скользит по моей груди и ниже, к животу, и она одергивает себя и резко отводит глаза, и на скулах проступает румянец.