Сорвать маску - Бёрн Рея - Страница 2

— Ты никогда не снимаешь шлем? — В вопросе слишком много интереса, в котором я даже самой себе сознаваться не планировала.

— А ты всегда читаешь ночью на улице?

— Я спросила первая.

— Угу. Не снимаю.

— Почему?

Он поворачивает голову. В чёрной поверхности визора крошечное отражение фонаря и мой собственный силуэт.

— Потому что так интереснее.

— Кому?

— Тебе. — Он отвечает без выкрутасов. — Ты бы давно уткнулась обратно в книгу, если бы увидела моё лицо. А так ты сидишь и гадаешь, и это единственная причина, по которой мы всё ещё разговариваем.

У меня пересыхает во рту. Не потому, что он сказал невесть что, а потому что он прав: любой мой аргумент прозвучит как «нет-нет, мне совершенно не интересно, как выглядит твоё лицо», а это ложь, и он её раскусит моментально.

— Ладно, — сдаюсь я наконец. — Допустим.

Он смеётся, тихо, себе в шлем, и смех выходит низким и совершенно неуместно приятным.

— «Допустим», — повторяет он. — Мне нравится. Ни да, ни нет. Дипломатично.

— Я учусь на лингвиста. Дипломатичность — профессиональная деформация.

— Лингвист. — Он произносит слово с удовольствием, растягивая. — И что, вся жизнь расписана? Диплом, аспирантура, кафедра, скучные конференции в Воронеже?

Я открываю рот и закрываю. Потому что да. Примерно так. Минус Воронеж, плюс Петербург, если повезёт, но схема та же.

— А что в этом плохого? — В собственном голосе я слышу мамин тон и ненавижу себя за него.

— Ничего, — отвечает он, и насмешки в голосе нет, он серьёзен. — Абсолютно ничего. Просто интересно, когда ты в последний раз делала то, чего нет в плане.

Я не отвечаю. Фонарь гудит над головой, на соседней улице проезжает машина, Гиви роняет ящик за стеклом и ругается по-грузински.

Я смотрю на человека без лица, который сидит на другом конце моей лавки и задаёт вопросы, на которые у меня нет готовых ответов, и под рёбрами тянет, будто внутри сдвинули мебель.

— Ты всегда так разговариваешь с незнакомыми людьми? — спрашиваю тихо.

— Только с теми, кто читает Плат посреди ночи. Редкий вид, нужно беречь.

И я улыбаюсь, против воли и против всякой логики, и не успеваю спрятать улыбку. Он чуть наклоняет голову, и я готова поклясться, что за визором он улыбается тоже.

Я открываю рот, чтобы сказать хоть слово, лишь бы не сидеть с этой дурацкой улыбкой, и он меня опережает.

— Мне пора. — Он встаёт легко, одним движением, как будто в нём нет веса. — Книга не закончится сама, а я и так отнял у тебя минут пятнадцать, которые ты запланировала на чтение.

Я хочу сказать «подожди» и вовремя закрываю рот. Нелепее этого «подожди» ничего не придумать.

— Ты даже имя своё не назвал.

Он останавливается и оборачивается вполоборота, визор ловит свет фонаря.

— Ты тоже.

Он идёт к байку, перекидывает ногу, садится, и мотоцикл просыпается под ним с тем же низким рыком. Он поднимает руку, коротко, небрежно, не прощание даже, а «до встречи», и выезжает на дорогу. Красный огонь заднего фонаря тает в темноте.

Книга лежит на коленях, закладка торчит из сто тридцать четвёртой страницы, и я её не открываю. Вместо этого сижу и слушаю, как затихает мотор, пока стук по стеклу не заставляет меня обернуться. Гиви показывает пальцем на лавку. Бутылка. Он оставил её на середине, там, где была нейтральная территория, и вода в ней ещё холодная, я проверяю ладонью, прежде чем успеваю подумать, зачем.

Крышка закручена туго, его рукой. Я откручиваю её и пью. Гиви за стеклом качает головой и высовывается в окошко:

— Лиза. Этот тут первый раз. Я его не знаю.

— Я тоже, — отвечаю и понимаю, что завтра приду сюда в то же время, и книга тут ни при чём.

Глава 2. Алексей

Я проезжаю два квартала, прежде чем понимаю, что улыбаюсь.

Это раздражает, потому что улыбаться в шлеме бессмысленно: никто не видит, щёки упираются в поролон, и через пару минут начинает сводить челюсть. Но я улыбаюсь и ничего не могу с этим сделать, злюсь на себя примерно полсекунды и перестаю, потому что жизнь слишком короткая, чтобы злиться на собственную улыбку.

Девчонка с книгой.

Я заехал за водой. Просто за водой. Двадцать минут ехал по пустому ночному городу, глотал горячий воздух пополам с выхлопом, мышцы гудели после целого дня, и всё, что мне было нужно, это холодная бутылка и ещё двадцать минут дороги до дома. Простой и понятный план.

А потом я увидел её.

Она сидела под фонарём, и фонарь обходился с ней несправедливо: выхватывал из темноты только её, как будто весь остальной район был декорацией, а она единственным человеком, на которого стоит смотреть. Тёмные волосы убраны наверх, но не аккуратно, а как получилось, и несколько прядей выбились и лежали на шее. Она читала, слегка нахмурившись, с чуть приоткрытыми губами, и я подумал, что она похожа на девушек из старых фильмов, которые сидят в библиотеках и не знают, что за ними наблюдают. Только те девушки были чёрно-белыми, а эта в цвете, и цвет этот оказался невозможно подробным.

Я подошёл к ларьку, попросил воду, и пока продавец копался в холодильнике, смотрел на неё и думал, что надо сесть на байк и уехать. Именно так и надо сделать. Потому что я знаю, чем заканчиваются такие истории. Они заканчиваются ничем, если ты тот, кто я есть, и у тебя нет ни диплома, ни ответа на вопрос «а кем ты планируешь стать», который нормальные люди задают на первом свидании.

А потом я поймал её взгляд.

Она посмотрела на меня и быстро спряталась за книгу. Так быстро, что я чуть не рассмеялся вслух, потому что это было самое красноречивое «мне всё равно» в истории человечества.

И я пошёл к ней, потому что а что ещё делать, если я успел придумать три причины остаться у байка и ни одна не остановила мои ноги.

Она читала Плат. Я разглядел обложку, «Под стеклянным колпаком», потрёпанное издание, явно не в первый раз раскрытое, и внутри у меня щёлкнуло.

Я не врал ей, я действительно читал Плат. Давно, в другой жизни, когда ещё думал, что университет и правильные шаги в правильном порядке и есть то, чего я хочу. Мне было девятнадцать, и я таскал из библиотеки всё подряд: Плат, Буковски, Керуака, Бродского, всех авторов, которых девятнадцатилетние парни читают, чтобы чувствовать себя глубокими. Разница в том, что большинство этих парней потом забывают цитаты и идут работать в офис, а у меня вот всё наоборот.

Когда я заговорил с ней, она сделала именно то, что я ожидал: подняла бровь и выставила колючки, изображая равнодушие. Это выглядело бы убедительно, если бы она при этом не развернулась ко мне всем корпусом и не захлопнула книгу, оставив закладку торчать, как будто уже решила, что сегодня дочитывать не будет. Я это заметил сразу и с трудом удержался, чтобы не сказать вслух, потому что тогда бы она точно меня прогнала.

Она умная. По-настоящему умная, не из тех, кто нахватался цитат и козыряет ими при случае. Это было слышно по тому, как она разговаривала: быстро и точно, с холодноватым юмором, за которым пряталось тепло. И она, кажется, не очень хотела, чтобы это тепло было видно. Она напомнила мне кошку, которая делает вид, что ей не интересен фантик на верёвочке, но зрачки уже расширились и хвост подрагивает.

Лингвист. И вся жизнь у неё расписана, это было понятно даже не по словам, а по тому, как она испугалась моего вопроса. «А что в этом плохого?» Голос стал жёстче, спина выпрямилась, и голос этот был как будто взят напрокат. Могу ошибаться, но так обычно звучат чужие слова, которые слышали достаточно часто, чтобы они проросли. Кто-то вложил ей в голову, что только план и стоит между ней и катастрофой. Родители, наверное. Или один из них, тот, у кого хватило настойчивости.

Я знаю, как прорастают такие слова. Мне их тоже когда-то повторяли.

Я сворачиваю на свою улицу и глушу мотор. Снимаю шлем, и ночной воздух бьёт по лицу, тёплый, с запахом нагретого асфальта. Сижу на байке, держу шлем в руках и смотрю в темноту.