Проклятый Магазин: Чёрная Пятница! (СИ) - "Архимаг" - Страница 2

А дальше началась она. Рутина. Самое прекрасное слово в русском языке, если вы понимаете, о чем я.

До восьми утра и прихода сменщицы тети Зины зал должен был выглядеть так, будто ночью здесь торговали сигаретами и пивом, а не выживали в осаде против хтони с двухсотлетним стажем.

Я поднял упавший стенд с чипсами. Стенд крякнул, но встал. Пачки я рассортировал: целые на полку, лопнувшие в списание, одну, треснувшую ровно пополам, себе на завтрак. Потому что списание надо же кому-то утилизировать, а я человек ответственный.

Соль с пола пришлось выметать в три захода. Она хрустела под подошвами и забилась во все щели, а в паре мест на линолеуме остались выжженные дорожки, будто кто-то очень горячий очень не хотел через эту соль переступать. Дорожки я затер тряпкой с «Белизной».

Холодильник с пивом пережил ночь героически, потеряв всего две бутылки. Витрина с молочкой отделалась трещиной в углу, которую я заклеил скотчем и мысленно записал в графу «износ оборудования, естественный, никаких упырей, не было тут никаких упырей».

Котя ходил за мной хвостом и лично инспектировал каждую полку. Пару раз он замирал и принюхивался к местам, где ночью происходило всякое, но шерсть дыбом не вставала.

Значит, чисто. Заместитель по безопасности плохого не скажет.

Часам к семи зал приобрел вид «обычный ларек после обычной ночи, слегка потрепанный жизнью». На большее меня не хватило, ребра голосовали против.

Я заварил себе кофе три-в-одном, облокотился на прилавок и достал из кармана черную карточку. «ПОЛНОЧЬ». Тисненое серебро холодило пальцы.

Клуб, значит. Для своих. С информацией про Профессора, от которой Лера спать не сможет.

Зная Рейвера, точнее, Сергуньку, информация окажется правдой. И, зная его же, эта правда будет очередной наживкой в очередной многоходовке, где нам с Лерой отведена роль сыра. Проверенная схема, чего мудрить.

Но сыр в этот раз будет злой и подготовленный. С конспектом, запасным планом и очень хорошей памятью на должников.

Я убрал карточку, глотнул кофе и посмотрел на часы. Дедовский хронограф честно тикал: семь двадцать две. Через полчаса придет тетя Зина, потрогает трещину на витрине, скажет «ох уж эта молодежь» и примет смену.

Котя запрыгнул на прилавок, потоптался и улегся прямо на мои конспекты, свернувшись рыжей запятой. Под ладонью у меня завелся маленький теплый трактор.

Где-то в углу монитор терминала мигнул зеленым:

[Психоустойчивость: +12%].

— Работаем, Зам, — сказал я и почесал его за ухом. — Пять минут передохнем и работаем. Надо ещё с костром на заднем дворе разобраться. Эхэ-хэх, кто если не я…

ДОМ, КОТОРОГО НЕТ НА КАРТАХ

Где-то в Москве, а может, и не совсем в Москве, стоит особняк, который не найдет ни один навигатор.

Таксисты в этот переулок не заезжают. Голуби облетают крышу по широкой дуге. Даже реклама микрозаймов, которая находит всех, обходит этот адрес стороной.

Внутри пахло сандалом, старым золотом и совсем чуть-чуть — чужими слезами.

Утро в доме Сестер начиналось неторопливо.

В малой гостиной, среди бархата и мрамора, Каруми раскладывала пасьянс из долговых расписок. Некоторые расписки тихонько поскуливали, когда она клала их лицом вниз.

— Тихо, тихо, — ворковала она, поглаживая одну особо нервную бумажку. — Проценты еще не набежали. Вот набегут, тогда и повоешь.

Браслеты на ее запястьях лязгали при каждом движении, тяжело и мерно, словно якорные цепи.

У окна, в потоке серого утреннего света, вышивала Шамхат. Пяльцы у нее были размером с тележное колесо, но держала она их легко, как дамскую сумочку.

Вместо шелка она тянула нить прямо из виска стоящего на коленях мужчины. Нить светилась мягким медовым светом и чуть подрагивала.

Мужчина был в дорогом смокинге. Глаза распахнуты, по вискам катился пот, но пошевелиться он не смел. Или не мог.

В этом доме разница между «не смел» и «не мог» давно стерлась.

— У тебя чудесные воспоминания о первом сентябре, милый, — промурлыкала Шамхат, делая аккуратный стежок. — Гладиолусы, бант у девочки за соседней партой… Прелесть. Пущу их на кайму.

Слуга по имени Гоша, тощий мужичок лет пятидесяти, взобрался на стремянку и подливал чай в чашку Экемми. Стремянка была высокая, добротная, на восемь ступеней. Гоша стоял на седьмой.

Экемми приняла чашку, зажав ее между подушечками двух пальцев, как наперсток. Фарфор при этом был кузнецовский, полноценный, на триста миллилитров.

— Гоша, — лениво произнесла она из глубины мехового воротника. — Часы.

Гоша побледнел. Кадык прыгнул вверх-вниз, как поплавок. Он снял с запястья «Ролекс», подарок покойного зятя, и с легким плеском уронил в чашку.

Экемми помешала ложечкой. Золото растворилось в чае, как рафинад. Она выпила все одним долгим глотком и блаженно прикрыла глаза.

— М-м. Восемьдесят шестой год выпуска. С нотками Гагры и чужой свадьбы. Гоша, у тебя изумительный вкус на время.

— Стараюсь, госпожа, — прошелестел Гоша и на всякий случай улыбнулся. Улыбка вышла такой, с какой обычно сдают кровь.

За ломберным столиком Килили и Эрранти играли в игру, похожую на шахматы. Фигурки на доске, вырезанные не то из кости, не то из чего похуже, передвигались сами и мелко дрожали.

Когда Эрранти взяла чужого офицера, фигурка тоненько, почти неслышно вскрикнула.

— Не ной, — буркнула Эрранти, сжимая ее в кулаке, затянутом в черный латекс. — Все там будем.

Килили промолчала. Килили всегда молчала. Она сидела в своей широкополой шляпе с вуалью, и рисунок теней на этой вуали, если присмотреться, каждую минуту складывался в новое лицо.

Гоша старался не присматриваться. Двенадцать лет практики.

В дальнем, самом темном углу гостиной, куда не дотягивался ни один светильник, сидела Старшая. Оттуда поблескивало золото на шее и белел безупречный рукав костюма. Илтани курила через длинный мундштук сигарету «Полночь Вавилона», и дым от нее поднимался не вверх, а вбок, будто знал, куда ему положено.

Идиллия. Тихое семейное раннее утро.

А потом по воздуху прошла дрожь.

Не звук и не сквозняк. Просто мир на мгновение дернулся, как картинка на старом телевизоре, по которому стукнули ладонью.

И следом в гостиную, поверх сандала и дорогих французских духов, вполз запах.

Жженый картон. Дешевая хлорка. Соль. И что-то еще, неистребимо ларечное, из мира просроченных йогуртов и мокрого крыльца, которое драят шваброй в четыре утра.

Шамхат замерла с иглой на весу. Светящаяся нить в ее пальцах тихо зазвенела.

На столике перед Илтани, среди двух десятков хрустальных шаров, расставленных как шахматная армия, один шар — самый маленький, кривоватый, стоявший с краю — вдруг оглушительно треснул и осыпался в блестящую пыль.

Гоша от неожиданности выпустил чайник. Тот полетел вниз с седьмой ступеньки, но до пола не добрался. Завис в воздухе на полпути, покачиваясь.

Потому что в этот момент тишина в гостиной сделалась такой плотной, что о нее можно было опереться.

Каруми первой наклонилась над горсткой хрустальной пыли. Понюхала. Брезгливо сморщила точеный нос.

— Нить оборвалась, — сообщила она. — Наша припадочная Многозубка умудрилась сгореть.

— Сгореть? — Эрранти отложила пленную фигурку. — Аллочка? Ей же двести лет. Она уже горела в 1812-м при том… важном карлике… да и то для удовольствия.

— А теперь сгорела для чужого удовольствия. — Каруми принюхалась еще раз, и лицо ее вытянулось. — Погодите… От нее несет хлоркой. «Белизной», сестры. Обычной магазинной «Белизной» за шестьдесят рублей.

Пауза.

— Какой ещё Белизной? — фыркнула Шамхат, поправив изящный платок на лице. — Выражайся точнее, сестрица. Я что, обязана знать все эти изобретения смертных наизусть?

— Ее что, убила уборщица? — повысила голос Эрранти.