Проклятый Магазин: Чёрная Пятница! (СИ) - "Архимаг" - Страница 12

Через пару секунд на дне колбы сидела жабка.

Белоснежная туманная жабка. Плотная, основательная, с брюшком. Сидела она с невозможным достоинством, сложив лапки, и глядела на меня снизу вверх снисходительно, как ревизор на стажёра.

— Это… — я прокашлялся. — Это что?

— Форма выдоха, — охранник забрал колбу и заткнул пробкой. — Отражает суть.

— Суть. Ага. И моя суть — довольная жаба.

— Очень серьёзная жаба, — уточнил охранник, глянув на дно колбы. — Редко такие спокойные попадаются.

Ну конечно. Жабо-бухгалтер. Он всё-таки существовал, я это знал. И теперь у меня было вещественное доказательство. Сидит, смотрит, явно уже прикидывает, под какой процент сдать эту колбу в субаренду.

Охранник шлёпнул на стекло стикер со штрих-кодом, пропикал его тем самым сканером и поставил колбу на стеллаж.

И вот тут я разглядел стеллаж целиком.

Колб там стояли сотни. Ряды и ряды, до самого потолка. В большинстве туман был белым и спокойным: спали себе свернувшись какие-то птички, рыбки, клубки пушистые. В некоторых туман был чёрным, густым, как мазут, и не двигался вовсе.

А в паре колб туман бился о стекло. Метался, расплющивался о стенки, собирался в подобие ладоней и колотил, колотил изнутри, беззвучно и безостановочно.

Я быстро отвёл глаза. Есть вещи, которые лучше не рассматривать, если хочешь потом спать свои законные часы перед парами.

— Номерок, — мне в ладонь легла латунная бирка с цифрой 214. — Не терять. Не передавать. Не проглатывать.

— А что, были прецеденты с прогла…

— Были. Теперь девушка.

Лера взяла колбу без единого лишнего движения и выдохнула. Аккуратно, как всё, что она делала.

Туман закрутился. И начал меняться.

Сначала я подумал, что там цветок. Потом — что механизм. А потом разглядел, и у меня пересохло во рту.

На дне колбы билось сердце. Настоящее, анатомическое, с желудочками и дугой аорты, только сотканное из инея, полупрозрачное и хрупкое на вид, как ёлочная игрушка. Оно билось. А сбоку, прямо в аорту, был вставлен старинный серебряный ключик. Как от заводной шкатулки.

Ключик медленно проворачивался сам по себе, с тихими щелчками, и только после каждого щелчка сердце позволяло себе удар. Тик — удар. Так — удар. Мне даже почудилась музыка, тоненькая, шкатулочная, на самой границе слуха.

Красиво? Красиво. Если бы не иглы.

Сердце было проткнуто насквозь. Десятками длинных серебряных игл, во всех направлениях, как подушечка в швейном наборе. И сквозь ушко каждой иглы тянулась нить, тончайшая, ледяная, почти невидимая. Нити уходили вверх, к пробке, натянутые, как струны. При каждом ударе сердце чуть расширялось, натыкалось на иглы, и удар выходил жёстким, неестественно ровным.

Ни одного сбоя или лишнего движения. Идеальный ритм.

Потому что любое лишнее движение — это игла.

Я стоял и смотрел, и что-то у меня в груди сжималось совсем не метафорически. Это чё получается. Она вот так живёт? Каждый день, каждую пару, каждую улыбку своей свите — на струнах? Держит себя на десятках игл, чтобы ни один удар не вышел из ритма, чтобы никто ничего не заметил, чтобы не сорваться?

Жесть, Соколова. Вот это, я понимаю, самоконтроль. У меня жаба, а у неё вот это.

Лера на колбу не смотрела. Смотрела чётко перед собой, в стену, и по окаменевшим скулам было понятно: она знает, что там. Или догадывается. И моё разглядывание ей сейчас как соль на рану.

Я отвернулся. Есть вещи, которые не обсуждают. Их заносят во внутренний блокнот и молчат.

Охранник заклеил её колбу, пропикал, поставил рядом с моей. Жаба и сердце оказались соседями по полке. Жаба, кажется, ничего не имела против.

— Номерок. Двести пятнадцать.

Вторая гермодверь в глубине тамбура зашипела и поползла в сторону. Из проёма дохнуло басами, теплом и запахом, который я не смог разобрать: что-то среднее между старым вином, снегом и остывшим железом.

— Допуск подтверждён, — сказал первый охранник нам в спину. — Дыхание заберёте на выходе. Если будет кому забирать.

И, уже отворачиваясь, поднёс к губам рацию:

— Двое в зал. Свежее мясо, выдох ещё чистый. Всё, как Хозяин любит.

Дверь за нами закрылась с мягким, сытым звуком.

Я стоял в полутёмном коридоре, сжимал в кулаке латунный номерок и пытался разложить по полочкам простой вопрос: что именно я сейчас оставил на той полке? Часть души? Слепок? Копию? Что они с ним делают, пока я внутри? А если я потеряю номерок, мне выдадут чужой выдох? Приживётся ли во мне чья-то посторонняя жаба?

И главное: «если будет кому забирать» — это у них юмор такой или пункт договора?

Додумать не дали. Рядом сдавленно зашипела Лера.

Она согнулась, схватившись за грудь, и я в первую секунду решил, что началось. Заяц, иглы, что угодно. Но она выпрямилась, и я увидел: из-под ворота её водолазки идёт пар. Тонкий, морозный.

Обсидиановый кулон! Он аж трещал под тканью. Тихо, как лёд на пруду в оттепель, и холод от него шёл такой, что обжигал, я чувствовал это в полуметре.

— Ты как? — шёпотом спросил я.

— Нормально, — сквозь зубы. Она перехватила кулон через ткань, сжала в кулаке, пряча и глуша. — Кротов. Слушай меня внимательно.

— Слушаю.

— Мой камень так себя ведёт впервые за много лет. Это место просто кишит Изнанкой, как Чернобыль радиацией. Здесь каждый второй посетитель — босс уровня Садового кольца, а каждый первый… я даже думать не хочу кто.

Ого… Фига, куда мы влезли…

— Понял. Режим тихого кассира.

— Даже не пытайся хамить или торговаться. И да, не острить! Особенно не острить, Кротов, я тебя знаю, у тебя это на уровне рефлекса.

— Сестренка, обижаешь, я профессионал. Я обслуживал тварей, которые ели людей у меня на глазах, и ни разу не забыл предложить пакет.

— Вот об этом я и говорю, — вздохнула она.

Коридор впереди изгибался, и из-за поворота нарастал звук: басы, гул голосов, звон стекла. И переливающийся кислотный свет.

Я одёрнул пиджак, нащупал через ткань звёздочку с Ильичём на воротнике и пошёл вперёд, стараясь дышать ровно.

Хотя как тут дышать, я, честно говоря, уже не знал. Моё дыхание осталось в двести четырнадцатой колбе. Сидело там жабой и, зуб даю, уже торговалось с соседями.

[1] — На обычной октябрятской звездочке Ленин не лысый, а просто маленький пухлощекий мальчик. Но Денис об этом не знал

Глава 4

Тс-с-с-с-с…

Коридор вывернул за угол, и клуб «Полночь» обрушился на нас целиком.

Я даже шаг притормозил, потому что глаза отказывались складывать увиденное во что-то законное с точки зрения физики.

Представьте огромный колодец. Многоярусный, глубокий, уходящий и вниз, и вверх одновременно. Внизу клубился танцпол в густом искусственном тумане, по бокам темнели столики и диваны, вдоль стены тянулась барная стойка длиной с перрон. А под потолком, в кислотной дымке, висели стеклянные мостики и галерки с ложами, спрятанными в полумрак.

Проблема была в том, что если смотреть на дальнюю стену слишком долго, она начинала загибаться внутрь. Как будто зал сшили из большего количества пространства, чем сюда влезало по документам.

— Соколова, — шепнул я. — Мне кажется, или вон та галерея проходит сама сквозь себя?

— Не смотри туда, — так же тихо ответила Лера. — Может, оптический фокус. А может, и нет. В обоих случаях пялиться невежливо.

Света в зале почти не было, зато его резали лазеры. Ядовито-зелёные и розовые лучи кромсали туман на ломти, били по толпе внизу, отскакивали от стекла. Басы толкались в грудную клетку. Пахло сладким вейпом и чем-то ещё, чему я названия подбирать не стал.

И воздух. Сухой до треска. Я сглотнул и понял, что во рту у меня Сахара. Причём наступила она подозрительно быстро, буквально с первым вдохом.

Так. Заметочка во внутренний блокнот: в заведении искусственно вызывают жажду. А жажда — это заказы. А заказы тут, судя по всему, оплачиваются не картой «Мир».