Криминалист 13 (СИ) - Тыналин Алим - Страница 32

Он сидел за камнем с револьвером в руке и дышал так, будто пробежал милю.

— Вы зачем встали? — сказал я.

— Я думал, они сдаются.

— В следующий раз не думайте, это для вас вредно.

Оставшиеся трое стрелков поняли, что проход перекрыт снизу и повернули на левый склон. Вверх, наискось, к пешеходному мостику.

А по левому склону в это время спускались люди Данахера.

Я слышал, как они идут. Кто-то проломил сушняк как медведь. Другой съехал по глине, еще один кричал «слева, слева!». И еще слышал, как снизу и сверху одновременно идет стрельба.

— Не стрелять! — заорал я во всю глотку. — Не стрелять! Прекратите огонь!

Меня не услышали. Только раздался один выстрел, отдельно от остальных, сверху, с тридцати ярдов. Кто-то внизу на середине склона, коротко вскрикнул и покатился вниз.

Стрельба оборвалась разом, словно обрубили.

Секунд десять в овраге стояла полная тишина, было слышно только бегущую воду ручья.

Потом снизу закричали:

— Свой! Это свой! Прекратить огонь, тут свой!

Проктор лежал на склоне, футах в сорока от воды, лицом вверх, зацепившись плечом за корень. Пуля вошла ниже жилета, в живот. Стреляли сверху и с большого расстояния, так что пуля прошла насквозь.

Я снял с него жилет ножом, разрезав ремни, задрал рубашку и посветил фонарем.

Входное отверстие маленькое и аккуратное. Выходное на спине с два пальца. Крови под ним натекло много, она шла темная, ровным потоком, без пульсации, это единственное, что давало надежду.

Он смотрел на меня совершенно ясными глазами.

— Митчелл, — сказал он. — Я вас узнал.

— Не разговаривайте.

— Мне не больно. Совсем не больно. Это ведь плохо?

— Это нормально. Так бывает первые полчаса.

Я сунул в рану индивидуальный пакет, натянул сверху сложенную вчетверо рубашку, снятую с себя и туго стянул все это его же ремнем, поверх живота.

Данахер спустился к нам через минуту.

Он встал на колено рядом, посмотрел на Проктора и на меня.

Лицо у него в предрассветных сумерках было серое.

— Это с тропы стреляли, — сказал он.

— Я знаю. Возьмите его за ноги.

Наверх мы тащили его сорок минут.

Носилок не было, спустить их по этому склону все равно не смогли бы. Мы взяли плащ-палатку из машины Данахера, положили его на нее и понесли вчетвером, я и Хайнс сзади, Данахер и еще один спереди.

Сто пятьдесят футов подъема по мокрой глине под углом в тридцать градусов.

Идти получалось шагов по восемь, потом приходилось останавливаться. Ноги елозили по глине, дважды мы всей группой сползали обратно ярда на три.

Плащ-палатка провисала посередине, мне приходилось идти согнувшись, держа раненого под лопатки, чтобы он не складывался пополам.

Я всю дорогу держал левой рукой повязку.

На середине подъема он потерял сознание, и я решил, что он уже погиб. Но Проктор открыл глаза и спросил, где его дробовик.

— Внизу остался.

— Заберите, — сказал он. — Меня за него по описи спросят.

Наверх мы вышли в двадцать минут седьмого, к самой ограде, где уже стояла санитарная машина. Медики забрали его на носилки за полминуты и увезли в больницу Честнат-Хилл, до которой отсюда семь минут ходу.

Ему сделали операцию в семь сорок утра, он ее пережил. Пуля прошла через печень и порвала кишечник в двух местах. Он вышел из больницы в конце сентября и в Бюро больше не вернулся.

В рапорте Данахера потом стояло «ранение получено в условиях ограниченной видимости, установить конкретного стрелявшего не представилось возможным».

Это была правда.

Из шестерых в овраге двое остались лежать в воде. Одного, того, с простреленной ногой, Хайнс вытащил из ручья за шиворот, он упал лицом вниз и захлебывался в восемнадцати дюймах воды. Двое сдались на мостике через десять минут.

Один ушел. Его взяли в четверть первого дня, в трех милях выше по ручью, без обуви и без оружия.

Я сидел на камне посреди ручья, в воде по колено и разряжал «Ремингтон».

В магазине оставалось два патрона. В кармане куртки еще два.

Куртки, впрочем, тоже уже не было, она осталась на склоне, а рубашка ушла на повязку. Я сидел в мокрой майке, на локтях у меня подсыхала чужая кровь.

Светало уже по-настоящему. Над оврагом, между черными стволами, небо стало желтым, первые птицы щебетали так, будто ничего не произошло.

Рация лежала рядом на камне. Вскоре она опять захрипела.

— Всем постам, — сказал Стедмен. — Огонь с фасада прекратился. Из парадной двери вышли трое. Руки на виду, оружие бросили на крыльцо.

Он сделал паузу.

— Повторяю, их трое. Больше никто не выходит.

Я поднялся с камня, взял дробовик и пошел вверх по склону. Вскоре я вышел к ограде участка доктора мокрый до пояса, в майке, с чужой кровью на предплечьях.

Стедмен посмотрел на меня и молча снял с себя куртку.

— Наденьте. Тут репортеры будут к восьми.

На улице стояла та особая тишина, которая наступает после стрельбы. Ни птиц. Ни машин. Только где-то за два квартала работал на холостых мотор санитарной машины.

Трое стрелков лежали на асфальте перед крыльцом особняка, лицом вниз, с руками за головой. Двое людей Кучеры стояли над ними. На ступенях крыльца валялись три винтовки, две «М1» и охотничий «Ремингтон» с оптикой.

Дельгроссо стоял у калитки и разговаривал с Кучерой.

— Полчаса стреляли и вышли сами, — сказал он мне, когда я подошел. — Без единого условия.

— Им приказали, — сказал я. — Отработать полчаса и сдаться.

— Зачем?

— Затем, что это как раз столько, сколько нужно, чтобы дойти по оврагу до Линкольн-драйв и сесть в машину, чтобы уйти.

Кучера кивнул на дом.

— Внутри осталось один или двое. И это как раз самый плохой расклад. Но ничего не поделаешь надо заходить

Первыми шли четверо его людей, он пятым, а я шестым. Дельгроссо остался у калитки, не потому, что струсил, а потому, что старший операции в дом не заходит, он это знал лучше всех.

Мы пошли не через парадную дверь, а через кухонную, с левой стороны, из-за гаража. Дверь оказалась не заперта.

Кухня. Мойка полная посуды, на столе восемь чашек и две пустые бутылки из-под виски. На плите кастрюля.

В столовой длинный стол под скатертью, стулья отодвинуты в беспорядке. Коридор, ковровая дорожка, на стене семейные фотографии в одинаковых рамках.

Свадьба. Дети на пляже. Мужчина с мальчиком у лодки.

В дальнем конце коридора стояли напольные часы из красного дерева, они шли. Тиканье слышалось на весь этаж.

Один агент Кучеры шел вдоль левой стены с дробовиком, второй вдоль правой, третий держал лестницу под прицелом.

Гостиная оказалась справа. В камине догорала бумага.

Кто-то жег ее всю ночь и не успел закончить. В топке лежал слой черных хлопьев в шесть дюймов, а рядом на паркете стояли две картонные коробки, еще полные и третья, опрокинутая. Бумаги из нее рассыпались веером по ковру.

Я присел и взял верхний лист двумя пальцами.

Товарная накладная. Пятое июня семьдесят третьего года.

— Позже, — сказал Кучера от двери. — Не сейчас.

Широкая и дубовая лестница вела из холла наверх, с площадкой на повороте.

Первый агент начал подниматься, держа ствол вверх. Он прошел четыре ступени.

Сверху ударил выстрел, с площадки. В закрытом пространстве лестничного пролета он прозвучал так, что у меня заложило уши.

Агент упал назад, на второго, оба покатились вниз, в холл.

Кучера выстрелил вверх с колена, из-за косяка. Другой его человек выстрелил дважды с пола.

Сверху ответили одиночным выстрелом, потом еще одним. Шальная пуля вонзилась в дубовую стойку перил в футе над моей головой, разбросав щепки.

Я стоял в дверях гостиной, справа от лестницы, с моего места площадки не было видно вообще.

Зато мне прекрасно виднелась стена над ней. Над лестничной площадкой висело зеркало в раме, большое, овальное, в позолоте.