Яд осеннего шафрана - Рейн Маримар - Страница 16

Я знала, что Сейфи говорит правду, по крайней мере, ту часть правды, которую он мог себе позволить озвучить. Нервозность отца была очевидна ещё до моего приступа, и даже его странное, загадочное признание о моей матери и её происхождении из Двора Молний не смогло полностью успокоить меня. Я чувствовала, что за внешней траурной суетой и подготовкой к приёму послов кроется что-то гораздо более зловещее, что-то, что напрямую касается моего отца и, возможно, меня саму. Привкус тревожного узора ускользал от меня, подмахивая хвостом, но угнаться за ним я никак не могла.

– Хорошо, я поняла тебя, – я кивнула, принимая его неполный ответ. – Спасибо, Сейфи. Иди. Я сейчас же оденусь и пойду к нему. И, пожалуйста, если кто-то спросит, куда я направилась, скажи, что я иду на встречу с Эриной, готовиться к её уроку.

Он поклонился, поспешно ища спасения от тяжёлой атмосферы, которую принёс с собой. Только когда дверь за ним бесшумно закрылась, я позволила себе расслабиться, и тут же принялась действовать. Время было дорого.

Я встала, подошла к комоду и, не теряя времени на сложное придворное облачение, выбрала длинное платье цвета обсидиана. Я надела его быстро, почти механически, стягивая корсет на талии. Мой взор упал на гребень, лежащий на столике.

Сложная причёска отнимет слишком много времени.

Вместо этого я быстро, но крепко заплела пышную косу, которая спускалась почти до пояса, скрепив её серебряной заколкой. Коса не только была практична, но и позволяла мне чувствовать себя собранной, готовой к борьбе. Мне нужно было предстать перед отцом не как напуганная девушка, а как его дочь – сильная и готовая слушать, что бы он ни собирался мне сообщить.

Я критически оглядела себя в зеркале: платье сидело идеально, коса была строгой, а фиолетовые глаза выражали решимость. Мне нужна была его мудрость. Мне нужно было его знание. Отец был не просто Верховным Советником; он был провидцем, человеком, который всегда видел на несколько шагов вперёд, и если он нервничал, значит, приближалась настоящая буря. Я должна была узнать, как мне подготовиться к ней.

Наконец, я поспешила к двери.

Выйдя в коридор, я почувствовала, как моё тело подстёгнутое адреналином, реагирует на необходимость спешки. Двор Жизни в это время был погружён в тишину, прерываемую лишь далёким гулом голосов слуг и редким топотом сапог стражников, патрулирующих верхние ярусы. Я старалась идти быстро, но сохранять достоинство, чтобы не привлекать лишнего внимания и не подтвердить слухи о моей недавней слабости, которые, я была уверена, уже начали распространяться по дворцу.

Коридоры нашего крыла, отделанные золотистой корой, тянулись бесконечно.

Каждый шаг приближал меня к отцовскому кабинету, который находился в самом сердце этого крыла, рядом с библиотекой. Я надеялась, что чувство безопасности, которое мне внушала его обитель, не было ложным.

Мне вспомнились его слова: "Знание – это невидимый щит, который всегда с тобой".

Я шла за этим щитом. За его наставлением. За той уверенностью, которую мог дать мне только он.

Я свернула за последний поворот.

Наконец, я увидела знакомые двери, инкрустированные перламутром и бронзой. Двое фейри-гвардейцев, как и положено, стояли у входа, неся свою службу с безупречной, хотя и передающей невыносимую скуку, бдительностью. Я подошла к ним, стараясь, чтобы моё лицо выражало уверенность и полное право быть здесь. Встреча с отцом, пусть и срочная, была частью моего обычного расписания.

– Доложите Верховному Советнику Лотторену, что его дочь, Леди Лима, прибыла по его просьбе, – сказала я, мой голос был ровным и властным.

Один из гвардейцев, высокий фейри с тёмными волосами, тут же кивнул и постучал в дверь, ожидая разрешения. Я стояла, глубоко вдыхая, готовясь к тому, что меня ждёт. Наконец, раздался глухой, но твёрдый голос отца, разрешающий войти. Гвардеец распахнул дверь, и я вошла в кабинет. Внутри царил полумрак, несмотря на полуденное солнце, которое пыталось пробиться сквозь густую листву Древа в единственное открытое окно.

Папа сидел за столом, склонившись над бумагами и что-то усиленно писал, даже не подняв на меня взгляд. Утреннее наставление, за которым я приходила с рассветом каждого дня, было отложено, и я поняла, что сегодня нас ждёт совсем другой разговор. Я тихо закрыла за собой дверь и, не смея нарушать тишину, двинулась к знакомому креслу в углу, готовая ждать. Я была здесь, чтобы слушать и, если понадобится, действовать.

Дёрганные движения отца заставляли нервничать и меня саму, хотя я и старалась убедить себя, что это лишь отголоски тяжелого траура и его невероятной загруженности.

Его статная фигура двигалась с непривычной, отрывистой скоростью, не свойственной его обычному, размеренному темпу, и это вызывало у меня глубокое беспокойство, которое я пыталась заглушить, вспоминая слова отца о моей силе и необходимости восстановления, убеждая себя, что ему просто тяжело справляться со стрессом в одиночку.

Я видела, как плотно он сжимал губы, пока выводил каллиграфические строки, а его пальцы мелко подрагивали, стоило какому-то звуку, даже самому слабому, раздаться за пределами толстых стен кабинета.

Он постоянно бросал взгляд на дверь.

Я списала его нервозность на гнетущую атмосферу последних дней и невыносимый груз работы, свалившийся на него после смерти Королевы Илиазы, полагая, что политические интриги и перестановки просто высасывают из него все силы, даже те магические резервы, что обычно делали его невозмутимым, но это не объясняло его странную, почти лихорадочную поспешность.

И вот, наконец, всё.

Закрыв последнюю шкатулку с сургучом, он выпрямился, слегка размяв шею, и жестом руки подозвал меня к себе, приглашая выйти из тени, и я тут же почувствовала прилив адреналина, понимая, что сейчас начнётся главный разговор.

Я подошла ближе, чувствуя, как моё сердце сжимается от предчувствия чего-то важного, и встала рядом с массивным столом, когда он развернулся ко мне всем телом. Юстейл Лотторен положил руку на толстый, тщательно запечатанный конверт, который он закончил всего пять минут назад, и придвинул его ко мне. На поверхности красивым почерком, которым он выводил все государственные бумаги, было выведено имя, которое я знала, но редко произносила вслух: Ирнет Вайстел.

– У меня будет к тебе поручение сегодня, – его голос звучал как всегда твёрдо, не терпяще возражений, но в нём проскользнула едва заметная, неестественная хрипотца. – Это письмо необходимо отправить маме сегодня же.

Я недоумённо хлопнула глазами, моё замешательство было искренним, ведь мы строго придерживались установленного графика. Обычно мы отсылали ей послание и деньги на содержание лишь раз в месяц, в канун полнолуния, а с момента отправки прошлого письма прошло не больше двух недель.

– Сегодня? Почему так рано?

Отец недовольно дёрнул щекой, как он всегда делал, когда я задавала ненужные, по его мнению, вопросы, и я тут же прикусила губу, понимая, что его придворная сдержанность не потерпит лишнего любопытства, даже от меня. Особенно сейчас.

– Я всё объясню позже. Совет дня – никому не доверяй.

Я постаралась улыбнуться, будто поддевая его, вспоминая, как он говорил это же всего несколько дней назад, но серьёзность в его аметистовых глазах, полная неприкрытой тревоги, заставила уголки моих губ напряжённо замереть, а улыбку – померкнуть. Он не шутил.

– Пап, этот совет уже был не так давно.

Тёплая рука коснулась моих ладоней, обхватывая их, и это ощущение было таким внезапным и нежным, что я почти забыла о гнетущей атмосфере.

Костяшки моих пальцев нежно щекотнули белоснежные усы, когда он склонился.

Он оставил быстрый, но очень нежный поцелуй на моих руках, и я почувствовала, как тепло разливается по моему телу, сгоняя прочь тревогу. Папа снова заглянул в мои глаза, и в этот раз его взгляд был полон той глубокой, почти болезненной любви, которую он раньше не показывал, словно прощался и хотел вложить в меня всю свою заботу за один миг.