Таверна на прокачку 6 (СИ) - Ковальчук Олег Валентинович - Страница 16

— Это да. Мы такие! — рассмеялась Мариса, и чмокнула еще одну гусыню в клюв, — да Пуша? Га-га…

Девчонка рассмеялась — впервые за все эти страшные дни, легко и звонко, напрочь забыв про своё горе. И гуси, будто почуяв перемену в предводителе, загоготали следом, хлопая крыльями, и на тропе на минуту стало шумно и почти празднично.

— Ой, а я ведь теперь понимаю! — Марису осенило, глаза её округлились. — Как-то раз Глафира про меня плохое сказала, да еще и при всех, у колодца. Так мои гусики это не одобрили: за ней потом целый месяц бегали! Она за ворота, и они тут как тут. Вся деревня смеялась, а Глафира на них коромыслом замахивалась…

— Ах вот оно что-о! — Марфа, заплетавшая обратно поредевшую косу, всплеснула руками. — Так это твои разбойники моей куме юбку порвали⁈ Ах ты ж проныра рыжая! Да я тебе сейчас уши надеру!

Восемь гусиных шей развернулись к ней одновременно. Восемь клювов раскрылись, и по тропе прокатилось предупреждающее шипение. Мол, только дёрнись. У Марфы разом пропало всякое желание драть кому-либо уши.

— Да пошутила я, пошутила, — торопливо сказала она, пятясь. — Больно надо. Уши как уши…

— А я думала, это совпадение, — задумчиво продолжала Мариса, успокаивая стаю взмахом руки, и стая успокоилась. — Ну, или что они просто меня защищают, по-гусиному… А Ефим как-то за косички меня дёргал, давно ещё. Так гуси ему потом зад так нащипали, он неделю сесть не мог! Всё стоя делал, даже ел! — Она мстительно сощурилась. — Так ему и надо. Будет знать, как меня бросать. Я теперь своих гусиков снова на него пошлю. Каждый день посылать буду! Они ему проходу не дадут, ни к колодцу, ни к…

— Погоди, — сказал Волох. — Ошибки каждый может совершать. Главное, как к этим ошибкам относиться. Если человек тебе дорог, то надо учиться прощать. Ценится ведь сам человек, а не его ошибки. Умный человек ошибку не повторит, дурного в нём от неё не прибавится. А вот если каждую ошибку ему до смерти поминать да гусей на него посылать, то и человека потеряешь, и сама злая станешь. — Он помолчал. — Надо вместе учиться эти ошибки преодолевать. И беды преодолевать тоже вместе. И вот на эти беды злость и спускать, а на своих не надо. Вы с твоим Ефимом вон какое пережили, оба, сама рассказывала. У вас теперь общего столько, сколько у иных за всю жизнь не наберётся. Такое не выбрасывают.

Мариса смотрела на него во все глаза. Она не знала про этого человека ничего: ни кто он, ни откуда, ни почему он оказалася у Елены и сторонится деревни.

Так о прощении говорят те, кто понимает цену прощению и искуплению.

— Я подумаю, — тихо сказала она.

— Подумай, — согласился Волох.

И тут из-за орешника, с дальнего конца поляны, донеслось беспечное мурлыканье. Кто-то шёл по лесу и напевал.

На тропу, раздвинув ветки, вышел Ратибор. Бард выглядел неприлично довольным: рубаха расхристана, за ухом травинка, во взгляде разлита мечтательная нега, а походка была такая, будто под ногами у него не тропа, а облако.

— А я слышу, шум тут какой-то, гогот, — сообщил он, щурясь на солнце. — Дай, думаю, гляну, что за веселье без меня…

Тут его взгляд упал на Волоха. Потом на двух связанных воинов у его ног. Мечтательная нега испарилась мгновенно, бард подобрался.

— Вот он! — грянула Марфа. — Мой рыцарь! Мой благородный барон!

Бард вздрогнул и заозирался, отыскивая барона.

— А мне тут, представляешь, запрещали с тобой встречаться! — Марфа наступала на него, сияя. — Злодеи подосланные! Забудь, говорят, про него! Благо добрые люди злодеев отогнали, — она царственно повела рукой в сторону Волоха, гусей и связанных тел, будто хозяйка, представляющая гостям свою челядь.

— Ну привет, Марфушка моя родная, — Ратибор, сориентировавшись, раскинул руки и заулыбался. — Свет очей моих! А я как раз про тебя песню…

— Ратиборушка! — Марфа бросилась к нему и повисла на шее так, что бард охнул. — Свет ты мой ясный! На меня напали! Сказали, забыть тебя и к тебе не ходить! Но ты не бойся: я тебя никогда не брошу. Никогда-никогда! Я всегда с тобой теперь буду! — затем немелодично пропела. — Будем мы теперь с тобой вместе всегда!

— Всегда? — эхом повторил Ратибор, и улыбка его сделалась чуть менее широкой.

— Я уже всё-всё придумала! — Марфа отстранилась, держа его за плечи и глядя в глаза с пугающей нежностью. — И как детей назовём, придумала! И платье свадебное шить начала, ещё с ночи!

Бард подобрался.

— П-правда?.. — осторожно спросил он. — Уже и платье шьёшь?

— Ну конечно! Свадебное! С лентами! — Марфа спохватилась и потрогала растрёпанную косу. — Ленты вот только злодеям пошли… Ну ничего, новые сделаю, лучше прежних. Я как раз хотела тебе рассказать: платье дошью — и пойдём к старосте, договариваться, чтоб обручил нас честь по чести!

Ратибор сглотнул.

— Как ты… серьёзно ко всему подходишь, — выдавил он. — Основательно. А… а как ты, говоришь, собралась детей называть?

Спрашивать этого не следовало.

— Первенца, Ратибором, в честь тебя! Будет Ратибор Ратиборович! — Марфа принялась загибать пальцы. — Второго — Добрыней, в честь деда моего. Третьего — Соловушкой, в честь голоса твоего. А если девочка, то Зорькой, как в песне твоей, что ты мне ночью пел. Потом ещё Марфушка будет, маленькая. А шестого.

— Шестого… — ослабевшим голосом повторил бард.

— … а шестого пусть уже твоя родня называет, я не жадная! — великодушно заключила Марфа и снова стиснула его в объятиях. — Всё, милый мой! Теперь уж никуда не денешься!

— Ой как… как хорошо-то, Марфушка. Как складно у тебя выходит…— проговорил Ратибор дрожащим голосом, глядя поверх её плеча в лес. С особой тоской, как смотрит волк, оказавшийся в неволе. — Приятно знать… что я теперь за каменной стеной.

— И не сомневайся! — Марфа прижала его крепче, и в голосе её лязгнуло что-то такое, отчего даже гуси уважительно примолкли. — Никто нас теперь не разлучит. Я их всех! Да в бараний рог!

Волох, всё это время невозмутимо проверявший узлы на пленных, выпрямился. Взвалил целого на плечо, как мешок с мукой, второго ухватил за шиворот.

— Приятно оставаться, — сказал он в пространство между влюблёнными и поволок свою добычу к деревне.

Мариса, давясь смехом, поспешила следом. Стая, победно гогоча, замкнула шествие.

Последним, что она услышала с поляны, был голос Марфы, воркующий что-то про фасон рукавов, и односложные ответы барда, звучавшие всё тише и тише. А еще голос барда, который почему-то звучал как крик о помощи.

К деревне шли окольными путями, вдоль огородов.

Волох тащил воинов молча и, с виду, без малейших усилий. Один пленник висел у Волоха на плече, второго он волочил следом за шкирку. Поверженный воин пропахивал сапогами в земле две ровные борозды.

Оба воина уже постанывали и ворочались, приходя в себя. Один даже попытался незаметно высвободить руки, но Волох лишь усмехнулся. Хитрые узлы держали крепко.

Немного подумав, Волох решил сначала зайти к Елене. Всё равно по пути. А там, может и совета спросит, что с этими молодцами делать.

Мариса шагала следом, ведя за собой воинство гусей.

Пернатые раздувались от гордости, и то и дело догоняли поверженных врагов и щипали их за мягкие места, таким образом закрепляя свою победу.

— А почему не к старосте? — удивилась Мариса, когда узнала о планах Волоха.

— А ты уверена, что он к барону не пойдёт докладывать? — спросил Волох.

Мариса нахмурилась и замолчала.

— Вот и я о том же, — продолжил Волох. — Я пока у Елены во дворе сидел, всякого наслушался от проходящих мимо. И про барона, и про старосту…

У плетня Елениного двора им навстречу как раз вышли Павел и Елена. Они явно шли со стороны таверна и без особой горячности спорили.

— А зачем мне тебя держать. Тебе здоровому лбу работать надо, а не койку у меня пролёживать. Пора съезжать из-под надзора.