Патриот. Смута. Том 19 (СИ) - Колдаев Евгений Андреевич - Страница 2

— Я бы посадил! — Рассмеялся казак, вроде бы успокоившись после неприятного укола в его адрес. — Глянул бы как он орет! Как корчится! На дыбе он знатно потел.

— Нахватался ты от Лисовского… — Зло процедил Хованский, зыркнул на атамана. Между ними явно все отчетливее росла пропасть непонимания и неуважения. И это Луговского пугало. Еще суток не прошло, а они уже подкалывают друг друга. День-два, собачиться начнут, а потом глядишь и резать. Не приведи господь.

— Да не. Причем тут этот упырь польский. Падаль. Сдох и славно. — С отвращением скривил лицо Просовецкий. Продолжил после паузы. — Но, никогда мне этот Плещеев не нравился. — Повел плечами пренебрежительно. — Хитрый больно, властолюбивый. Думает самый умный. С одними сговаривается против других, потом лжет третьим. Как уж вьется вечно. И чем выше залезает, тем гаже. Всех под собой топчет. Везде выгоду ищет. Еще в Тушино я ему рога пообломать хотел. Но тогда я еще мал был. Да не так удал! — Вновь рассмеялся. — Не так удал, как сейчас.

— Тушино ваше. — Хмыкнул Хованский.

Ему явно не нравился казак, его нравы, его слова и то, что у него самого человек примерно втрое меньше, чем у Просовецкого. Но тот видимо понимая разногласия, так же осознавал. Сейчас он получит с братами положенное и уйдет. А тут, пускай сами разбираются.

— Шведам нас запутать, а потом извести, вот мысль. Эта мысль основная. — Перевел их взаимные уколы в русло псковской политики Иван Леонтьевич. — Чтобы мы грызлись с Новгородом, друг с другом, силы тратили. А как совсем ослабнем, так по весне они придут на все готовое. Уплатят Лисовскому, чтобы он ушел и тебе, Андрей Захарович, уплатили бы. — Он сделала многозначительную паузу. — А теперь. Теперь -то не ослабнем. Вот и думаю. — Дьяк знал о чем говорит, нервничал, потел. — Поджечь могут.

— Шведы?

— Ну не сами, конечно. Мы же всех гостей похватали уже. Вроде всех. А тати ими купленные, как понять, кому проплатили, кого наняли? Это пытать, расспрашивать надо всех жильцов гостевого двора. Это времени сколько. А у нас уже ночь. Солнце зашло, считай.

— А пускай. — Нахмурился Хованский. — Пускай подожгут, а мы их тогда и порежем всех. Схватим и порежем. У нас силы много. Казаков целая тысяча, мои люди, дворяне собранные, купцы тоже встанут. Да все. Весь город поднимется от такого злодеяния отстоять дома и имущество.

— Толково. — Хмыкнул казак. — Подождем, как запалят и ударим туда всей силой. Жечь — то будут не весь город. А два-три очага. Верно?

Хованский не хотел соглашаться с Просовецким, но тут уж не поспоришь, кивнул.

Повисла тишина, и только дьяк где-то глубоко в душе радовался этой сказанной фразе.

Пару недель назад, затевая весь этот переворот, он пришел к очень опасной, но действенной идее. Люди могли забыть, не поверить, не понять. Кто за всем этим стоит? Ну была попытка женить вора на монахине. Смех, да и только. Ну схватили несколько человек, ну дурили с этим сенатом, играли, словно одурманенные какие-то. Римскими названиями величали друг друга. Так — то колдун проклятый все подстроил.

Какой?

Лисовский? Деметриус? Егорка из глубокого болота или какой-то там змий колдовской, полоз? В которого вся окрестность Новгорода верит. Любая зараза, на нее — то свалить проще пареной репы любую беду. Особенно! Если беда стороной обошла.

Осмыслить, что верхушка Пскова взяла денег у шведов, у их торговцев и аристократов, продала весь город с потрохами, сложно. Сегодня на лобном месте сказали, через неделю забыли. А как же сделать, чтобы на годы запомнили. И все это не повторилось. И чтобы тех, кто вытащил город из этого гиблого дела, от предательства уберег, запомнили?

Вопрос сложный!

Он один, Иван Леонтьевич Луговской, догадался. Да, по злобе своей копать начал, из корысти и мести. Но, к чему пришел? Он не имел доказательств. А сегодня уже получил признание. Узнал кто за всем стоит. И не жалел, что затеял все это. Отомстить хотел за обиду. А потом, чем больше копал и дивился, проснулось в нем что-то. Осознание, что здесь он своим стать может, а люди, что над ним стоят, сгинуть. Этот Плещеев и князь, тварь, дочку свою выше его сына поставивший, они шведам продадут город, и тогда ему вообще ничего не останется. Им, дуракам, может по клочку земли иноземец даст за службу, а ему что? Хрен в книге учета и место на погосте.

Его семья и так нигде ничего не имела и иметь не будет. Не за этим он в Тушино шел и рисковал ими.

Он защищал город не для себя, а для них, своих. Сын, старуха жена, а еще для двух младших дочек, которым еще до выданья было год или два каждой. Поначалу ярился на обман, на участь свою, на неуважение, а потом как-то все воедино сложилось и понял, что если отстоять сможет Псков и внушить всем, кто настоящий враг, то и жизнь наладится.

Молчание затянулось.

— Ты что такое говоришь, воевода? — Не понял его Просовецкий. Он был простой казак и в политике не очень-то глубоко смыслил. — Огонь, дело страшное. Это не бирюльки.

— Пускай попробуют поджечь, Андрей Захарович. — Проговорил, пытаясь унять свое возбуждение, Луговской. — Ты пойми. Суд забудется через месяц, а то и раньше. Бояре не поделили, Смута, кто-то кого-то спихнул. Шведы, а причем они тут. Это все наветы.

— Так правда же! — Выпалил атаман. — Признал он.

— Сегодня правда, завтра пересуды. — Луговской видел в глазах Хованского понимание. Тот все же был более опытным игроком, чем атаман. — А пожар! Поджог наймитами шведскими, это лет десять еще помнить будут.

Просовецкий уставился на него, поправил усы.

— Верно ли я начинаю тебя понимать, дьяк? — Голос его звучал словно сталь. Идея играть с огнем ему явно не нравилась. Перевел взгляд на воеводу. — И ты поддерживаешь?

— Подожгут в двух, трех местах. А мы потушим быстро. — Кивнул Хованский. — Готовы будем.

— Догадываюсь я, кто шведам друг. — Процедил Луговской. — И кто с ними, помимо Плещеева, договоры говорил. Думаю, они подожгут и удирать станут. Тут их всех и поймать надо. И потушить.

— Так людей послать надо. — Зло процедил Просовецкий.

— Пошлем. И на улицы пошлем. Для порядка. — Кивнул Хованский. — Как только полыхнет.

Повисла тишина. На том и порешили.

— Дальше как жить будем? Лисовский мертв, шведы весной придут с вас долг просить. — Хмыкнул Просовецкий.

— Точно мертв?

— Тем кто сказал, я верю. — Гримаса на лице атамана была злая и опасная. — Даже не им, а их испугу, ужасу, страху и панике. Либо издох, либо у Игоря в плену.

— Игорь этот. — Мотнул головой Хованский. Вздохнул. — С ним говорить, что ли?

— Варианты?

Опять повисла тишина. Идей было мало. Силы, что могла защитить Псков от угроз, окрест не находилось. Шведы и ляхи,иноземцы, они придут со своей верой, со своими мыслями, приведут своих людей, и устроят тут такое, что прошлый год и работа с Лисовским, покажутся песней и сказкой. Новгород. Ему самому до себя. Сам Псков, конечно, какое-то время мог бы устоять, но если подступит к нему враг, не выйдет у одинокого города, хоть и сильного, торгового, окруженного иными городками, держаться долго. Хованский и Луговской понимали это и видели на примере Ганзейского союза, с которым торговал Псков. Даже союз городов проигрывал Швеции, давили их, вытесняли.

— Деметриус не вариант, ляхи и шведы… — Последнее Хованский прошипел аж. — Нет. Если правда, что этот Игорь и ляхов разбил и татар, то отчего не пойти под него.

— А можно хитро пойти. — Улыбнулся Луговской. — Можно показать, что мы сильны и торговаться.

— Торговаться? — Вскинул бровь воевода.

— Да. Мы же торговый город. Привилегии, особые условия.

— Как бы этот торг нам боком не встал. — Идея Хованскому не нравилась. — А ты чего молчишь?

— А я чего? Мне плачено за войну с Новгородом. А тут мир назревает. Плачено стоять до весны. Но Луговской. — Глаза атамана уставились на дьяка. — Луговской предложил отпустить нас. Вам лишние рты не нужны, если Игорь этот вас под крыло возьмет. А нам до зимы на Дон вернуться. Но, можем и у вас встать, коли о плате сговоримся.