Чужой берег (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 5

Слово встало поперёк горла. Я знал, что хочу сказать, видел эту фразу целиком, мог бы её написать. А язык не шёл, губы не складывались, и звук выходил не тот.

Она ждала.

— I am… — Я запнулся снова и махнул рукой. — Medicus. Navis Rossica.

Латынь пошла легче.

Она чуть склонила голову набок и стала слушать внимательнее.

— Habeo litteras, — сказал я и полез за пазуху. — Ad chirurgum. Письмо. От медиков.

Слова у меня выходили вперемешку, и я это слышал сам; от этого злился, а от злости выходило ещё сквернее.

Пятьдесят лет я умел говорить. Мог объяснить родственнику, что человек умрёт, и объяснить так, чтобы тот после не сломался. Умел уговорить, отказать, поставить на место и успокоить — и всё это словами.

А тут я стоял на трёх ступенях перед молодой девушкой и мычал. Бывает же такое! Аж самому смешно.

Она смотрела на меня, и в её взгляде появилось что-то новое.

Не насмешка. Что-то другое.

А потом она заговорила по-русски.

— Вы русский лекарь?

Сказано это было чисто. С акцентом, но чисто: слова стояли на своих местах, ударения — там, где надо.

Я глядел на её закатанные до локтя рукава, на свёрнутый бинт в руке, на короткие ногти. Глядел на медную табличку у неё за плечом, где стояло слово «Surgeon».

Ничего не понимаю.

Кто она этому хирургу? Дочь? Помощница? Сиделка?

Или, чёрт возьми, она и есть тот самый хирург, к которому меня послали?

Такого быть не может, я знал это твёрдо. В этом веке женщин к медицине не подпускают на пушечный выстрел, и до первой женщины с дипломом врача тут лет тридцать.

Тогда кто эта женщина и откуда она знает русский?

— Да, я русский лекарь, — ответил я по-русски.

Она отступила в сторону, приглашая меня войти в дом. Внутри было тихо. Узкая прихожая. Пол выскоблен до белизны, по углам подсыпан песок; на вешалке один плащ, у стены зонт и пара галош.

И больше ничего. Ни картинки, ни коврика, ни сундука.

Справа была комната, и она заинтересовала меня куда больше. Посреди неё стоял стол, крытый тёмным сукном, и на сукне лежала сталь.

Рядами, но не так, как раскладывают товар. Я это увидел сразу, потому что сам раскладывал так тысячу раз. Инструмент лежал по ходу работы: сперва то, чем режут, потом то, чем разводят, потом то, чем шьют. И справа, под рукой, а не для красоты.

Часть была в масле. Часть прикрыта ветошью.

По стенам шли полки. На них стояли анатомические атласы с потёртыми корешками. Подшивки. Стеклянные банки с растворами, глиняные горшочки с мазями, свёртки корпии и бинты, скатанные ровно и туго, как патроны.

У окна, на отдельном столике, я разглядел таз, кувшин и кусок щёлочного мыла.

Мыло тут для рук хирурга, и это уже кое-что. Только моют они руки не оттого, что знают про заразу, а оттого, что грязными руками работать неудобно и неприлично. До Земмельвейса ещё тридцать лет.

На сукне, у самого края, темнело пятно, которое не отмывалось.

Я знал, что это, и промолчал.

Женщина прошла впереди меня, и я поглядел ей в затылок и на походку. Шла она как хозяйка.

Она села за стол первой и указала мне рукой на стул, и я отметил, что последовательность неправильная. Гостю указывают, потом садятся. А тут вышло наоборот, и вышло не от невоспитанности.

— Вы пришли к моему отцу, — сказала она по-русски, с небольшим акцентом. — Он будет через четверть часа. Я Мэри, его дочь.

Я сел и почувствовал облегчение, за которое мне тут же стало стыдно.

Облегчение было не моё. Оно было того самого мещанского недоучки Вершинина, в чьём теле я хожу третий месяц и в котором сидит его век со всеми его понятиями. Женщина с ножом в руке этому веку кажется дикостью, и вот это самое «слава богу, не она» поднялось во мне само, прежде всякой мысли.

Сам же я так не думал.

— Вы решили, что хирург — это я, — сказала тем временем Мэри.

Без насмешки. Просто отметила.

— На минуту решил, — признался я.

Она кивнула, как кивают чему-то привычному. Разговаривала со мной по-прежнему на русском, за что я был ей очень благодарен.

После этого Мэри поглядела так, как глядят на человека, о котором уже что-то решили.

Список я выложил на стол, а письмо положил рядом.

Письмо она взяла и, не распечатывая, отложила на угол стола, где, как я догадался, сидит отец.

Список стала читать медленно, ведя пальцем.

— У вас нет ретрактора, — сказала она, дойдя до середины списка.

Это слово она сказала на английском, а я перевёл его мысленно сам.

— Обходимся крючками.

— Обойтись можно. Только человек будет кричать дольше, — она не подняла головы. — И возьмите тенакулум. Лучше два: один вы непременно погнёте. И шёлк берите с запасом: у вас море впереди.

Я удивился второй раз. Она называла не товар. Она называла порядок действий и называла его так, как говорит человек, который сам стоял и видел, где всё застревает.

— Откуда вы это знаете?

Мэри пожала плечами.

— Перевязки. Готовлю инструмент, веду записи. Иногда стою при малых операциях, — она перевернула лист. — Держу, подаю, считаю лигатуры.

— Считаете что?

— Лигатуры. Нитки, которыми вяжут сосуды, — она сделала паузу. — Их считают, когда берут, и считают, когда заканчивают. Чтобы ни одна не осталась внутри.

Я молчал секунду дольше, чем следовало.

Потому что это была та самая вещь, о которой в моём веке пишут в правилах и за которую в моём веке отвечают головой. Считать всё, что вносишь в рану, и пересчитывать, когда закрываешь.

А в этом веке это делала девушка, потому что её отец так велел.

— У нас такое немыслимо, — сказал я. — Как, впрочем, и женщина, работающая при хирурге.

— Здесь тоже, — Мэри чуть усмехнулась. — Отец говорит, что, если есть руки и голова, пол значения не имеет. Правда, вслух он это говорит редко. Но я точно знаю, что он так считает.

— А крови вы не боитесь?

Вопрос был немного неловкий, но задал я его прежде, чем это понял.

Мэри посмотрела на меня спокойно.

— Я боюсь глупости, а не крови. Отец не держал бы меня рядом, если бы я падала в обморок.

И прибавила уже деловито:

— Присохшую корпию нельзя срывать. Её отмачивают и снимают, придерживая кожу вокруг двумя пальцами, иначе выйдет с мясом. Этому я выучилась на четвёртый раз, а первые три раза человек кричал.

Вот после этого я ей поверил окончательно.

Выдумать такое нельзя. Так говорит только тот, кто сам стоял и делал.

— Мэри, прошу прощения за вопрос, но откуда вы знаете русский?

— Отец служил в русском флоте восемь лет, — она сложила мой список вдвое. — Я родилась в Кронштадте. Мать была русская.

Она сказала «была» и на полсекунды остановилась. Глаз при этом не отвела.

Я не стал спрашивать дальше.

Тут и так всё было понятно, а лезть в это в первый час знакомства мог бы только дурак.

Мы посидели молча. Прядь волос у Мэри выбилась и легла на щёку, и она заправила её тыльной стороной кисти.

Отец Мэри вошёл без стука.

Высокий и сухопарый мужчина в тёмном сюртуке и белом шейном платке. Жёсткие морщины на лице.

На его руки я обратил внимание первым делом.

Крупные, с узловатыми суставами; пальцы у основания утолщены с обеих сторон одинаково.

Артрит. Не подагра: подагра берёт большой палец ноги и берёт приступами, а тут шло ровно и на обе руки. Я посчитал в уме и понял, что у этого человека осталось лет пять работы. Может, семь.

Двигался он при этом точно. Ни одного лишнего жеста. Письмо, лежавшее на углу стола, он взял, поглядел на печать и положил в карман, не распечатывая.

Здороваться не стал. Оглядел меня с головы до ног и оглядел так, как оглядывают пациента, а не гостя.

— Вы русский лекарь? — спросил он по-английски.

Странно… Он ведь тоже должен знать русский язык. Тогда почему же он говорит на английском?