Чужой берег (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 49

И ни слова не сказал ни до, ни после. Тщеславия в нём, как оказалось, было куда больше, чем он показывал. Только тщеславие это было корабельное, а не своё, и оттого я его вполне понимал.

Берег скрылся к вечеру.

Я поднялся на палубу в седьмом часу и увидел, что Англия ушла. Где-то там, за кормой, ещё угадывалась полоса, но разобрать её было нельзя; через четверть часа не стало и полосы. Кругом лежала вода.

Я постоял, поглядел и пошёл вниз.

Конверт я вскрывал при свече, заперев дверь, чего обыкновенно не делаю.

Внутри оказалось много листов. Восемь листов, исписанных с обеих сторон её мелким, ровным почерком, лежали сложенными вчетверо. Сверху отдельно лежала короткая записка. Её я отложил и взялся за листы.

И, прочтя первый, сел. Это были выписки из записей её отца.

Не рецепты и не наставления. Маршалл тридцать четыре года резал людей и всё это время записывал случаи — коротко. Что было, что он сделал и что из этого вышло. Из этих записей она выбрала то, что показалось ей нужным, и переписала.

Я стал читать подряд.

«Матрос, 26 лет. Отнято бедро в нижней трети. На седьмой день культя чистая, на девятый жар. Открыли шов, гноя нет. К двенадцатому дню умер. При вскрытии гнойник в глубине бедра, шов ни при чём. Помета: при жаре после ампутации искать не в шве, а глубже».

Я это знаю. В моё время это называют глубоким нагноением: знают, где искать, и умеют находить. А знаю я это потому, что мне про это рассказали и показали.

Он выяснил это сам, тридцать лет назад, на одном мёртвом человеке — и записал одной строкой.

Дальше шло другое.

«Плотник, 40 лет. Кисть раздроблена. Отнято по запястье. На третий день жаловался, что болят пальцы, коих нет. Полагал бредом. Повторялось у семнадцати из моих. Не бред. Помета: предупреждать заранее, иначе человек считает себя сошедшим с ума».

Я замер. Фантомные боли. Об этом в здешних книгах, по которым учат, нет ни строки. Опишут это лет через сорок, после большой войны, и дадут имя.

А тут сидел человек в Портсмуте и считал. Семнадцать случаев. И вывод, до которого не сразу дошли даже в моё время. Не лечить, а заранее предупредить: человека убивает не боль, а мысль о том, что он спятил.

Дальше пошло сплошняком.

«Кровотечение из культи на седьмой-восьмой день, внезапное, обильное. Наблюдал шесть раз, четверо умерли. Приходит внезапно, ничем себя не выдав. Помета: держать жгут при койке до двенадцатого дня».

«Ожог паром. Не вскрывать пузыри первые сутки. Из вскрытых мною нагноились девять из десяти, из невскрытых — трое из десяти».

«Столбняк. От раны до первых знаков от четырёх до двадцати дней. Первый видимый признак — сведённая челюсть. Ежели человек после раны стал жевать не так, глядеть в оба».

Я читал и понимал одну простую вещь. Всё это я знал — и всё-таки эти записи были дороже всего, что мне давали в этом веке.

Я знаю медицину XXI века. Я знаю, отчего бывает столбняк, что такое бацилла и почему культя кровит на восьмой день. Только я не знаю, как это выглядит здесь.

В моей прошлой жизни столбняк я видел два раза за всю практику, потому что от него прививают всех подряд. Ожоги паром лечили в ожоговом центре, и я их только направлял. Ампутацию бедра на живую и без всяких лекарств я не делал никогда, потому что таких условий у нас нет со времён войны. А тут всё это будет — и будет часто.

И вот этот человек, который тридцать четыре года резал в таких условиях, оставил мне счёт. Не теорию, а числа. Четверо из шести. Девять из десяти. Семнадцать случаев. Я знаю, отчего оно бывает. А он знал, как часто.

Я подумал ещё одну вещь. Она эти листы не переписывала за один вечер.

Восемь листов, исписанных с обеих сторон мелким почерком, — и выписки эти сделаны с отбором. Она читала отцовские тетради за тридцать четыре года и выбирала то, что пригодится корабельному лекарю.

То есть она думала, что мне понадобится. Ампутации. Ожоги. Столбняк. Раны от снастей. Утопление.

Ни одного случая про роды, про женские болезни, про детей. Всё, что мне не было нужно, она оставила. Это работа многих ночей — и работа разумная.

Записку я прочёл последней.

'Господин Вершинин.

Это выписки из отцовских тетрадей. Он их никому и никогда не отдаст: говорит, что записывал для себя. Я их переписала на русском, и он про это не знает.

Не считайте это кражей. Он умрёт, и тетради сожгут, как жгут всё после стариков, а тут написано то, чего нет в книгах.

Я выбрала для корабля. Ежели я ошиблась и выбрала не то, напишите, и я перепишу ещё.

И вот о чём я вас попрошу.

Пишите мне не только про болезни. Про болезни пишите и отцу: он ждёт. А мне напишите ещё и про себя. Где были, что видели и что вам за это было.

Мне тут не с кем говорить.

М.'

Я сидел с этой запиской долго. Я собирался ответить ей вежливо и по делу. Написать из Рио про болезни, поблагодарить за выписки, справиться о здоровье её отца и на том кончить: я иду на два года, потом ещё на год, а она останется в Портсмуте.

Всё это было разумно — и всё это никуда не годилось. Человек, который переписал для меня восемь листов из чужих тетрадей, заслуживает не одной лишь вежливости.

«Мне тут не с кем говорить».

Я знал, что это значит, и знал не понаслышке. Ведь сам прожил так пятьдесят лет.

Я взял чистый лист и вывел вверху дату. Двадцать второе сентября тысяча восемьсот семнадцатого года. Ла-Манш, вечер. И стал писать.

Написал, что берег скрылся в седьмом часу и что я сдержал слово. Что выписки прочёл и что они дороже всего, что мне давали в этом веке, и объяснил, отчего. А после написал про то, о чём она просила.

Что нынче нас догонял английский бриг, что мы его обошли при неполных парусах и что вся палуба орала так, что боцман не мог их унять. Что мичман Литке при этом схватил меня за рукав и принялся объяснять про обводы, но слова не нашёл и сказал просто: «Хороша».

Что у нас с корабля сбежал человек, что его вычеркнут и что мне это не даёт покоя.

Письмо это уйдёт из Рио через полтора месяца и придёт к ней через три. Ну и пусть.

Постучали в переборку, когда я уже задувал свечу. Я открыл.

В дверях стоял Ермаков. Он стоял, держась одной рукой за косяк, и лицо у него было такое, с каким приходят объявлять, а не советоваться.

— Андрей Ильич.

— Заходи.

— Не, я тут. — Он мотнул головой. — Я на минуту. Я пришёл, как договаривались.

— Ответ пришёл?

— Дошёл. С почтой, третьего дня. Я вам всё расскажу. Всё, что не договорил и о чём солгал.

— Когда?

— Завтра. — Ермаков поглядел на меня. — Нынче не могу, у меня вахта в полночь. А завтра приду и расскажу.

— Хорошо.

Он постоял ещё секунду, кивнул и ушёл. Я закрыл дверь и сел на койку.

Имя его я знаю с июля. Знаю, чьё оно, и знаю, за сколько куплено, и два месяца живу с этим, как живут с чужой распиской в кармане.

А вот кто ответил на письмо в Ямбург, я не знаю.

Он сказал «о чём солгал». Стало быть, в той истории, которую он мне рассказал в августе и которой я поверил, есть место, где он меня обвёл. И место это он назовёт завтра.

И самое главное вот что. Мы вышли. Берег скрылся четыре часа назад, и до Рио сорок с лишним дней океана, и ссадить его теперь некуда.

Что бы он мне ни рассказал, деваться будет некуда обоим.

Завтра я узнаю, за что отвечаю и чем именно рискую.

И тогда посчитаю, стоило оно того или нет.

Он пришёл в третьем часу пополудни, отстояв вахту и отоспавшись. Я сидел над журналом, и, когда он вошёл, отложил перо и запер дверь.

— Садись.

Ермаков сел на сундук и уставился в сторону.

— Илья, — позвал его я.

— Сейчас, вашбродь. Я соберусь.

Он посидел так с полминуты.

— Илья.

— Мне дозволено рассказать вам, но не всё, — сказал он наконец. — Всё, окромя одного.