Чужой берег (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 43

Я ему показал, как я работаю. Задаром.

А после полудня я смотрел Пленкова и Степанова. Восьмой день, ровно как считали. Одиннадцатого числа я взял материю с плеча Врангеля и привил этих двоих. Через восемь дней у них должны вызреть пузыри, из которых я возьму материю и привью следующих.

Ежели не вызрели, цепь рвётся.

А цепь эта идёт до Кадьяка, и идти ей десять месяцев, и звеньев в ней будет десятка четыре.

Пленков разделся первым. Я взял его руку и повернул к свету. И выдохнул.

На левом плече сидел пузырь. Круглый, крупный, с вдавленной серединой, налитый прозрачной жидкостью; вокруг него шло розовое кольцо. Ровно то, что должно быть на восьмой день.

— Жар был?

— Позавчера ломало, — сказал Пленков. — И голова. А нынче ничего.

— Так и должно.

Степанов подошёл вторым, и вот тут вышло иначе. У него было почти чисто. Царапины зажили; на месте одной сидело сухое розовое пятнышко — и никакого пузыря.

Не приняло. Я постоял и посчитал. И понял, что не ошибся в августе.

Тогда, в Копенгагене, я настоял на том, чтобы привить двоих, а не одного. Новицкий спросил, зачем двоих, и я ответил, что у одного может не приняться. Вот и не приняло у одного.

Ежели бы я привил одного и им оказался Степанов, цепь была бы порвана нынче, и я бы стоял тут с восемнадцатью стёклами, которые к тропикам умрут.

— Владимир Гаврилович.

— Слушаю.

— Пишите: Пленков — восьмой день, пузырь зрелый, материя годна. Степанов — восьмой день, не принялось, повторить

Степанова я привил заново — от того же пузыря, но в другое место. Дальше я привил следующих двоих от Пленкова. Работа заняла четверть часа, прошла тихо, и никто на неё не глядел, кроме Скородумова. А ведь именно она и была главным делом всего плавания.

Я взял материю с края валика, а не из середины, чтобы пузырёк набрался снова и годился послезавтра. Сделал по две царапины крест-накрест. Записал имена и число.

Второе звено. Впереди тридцать восемь.

Новицкий пришёл, когда я закрывал журнал.

— Ну?

— У одного из двух, ваше благородие. Цепь жива.

— Хорошо.

— Пока хорошо, — согласился я. — Только я вам должен сказать одну вещь про стёкла, чтобы вы на них не рассчитывали.

Штаб-лекарь сел.

— Говорите.

— Сухая материя на стекле живёт недолго.

— Сколько?

— Недели три. — Я поглядел на укладку. — Ежели держать в холоде и в темноте, то, может, месяц. А в тепле и на свету она умирает за неделю. Так я думаю. Проверять это будем мы.

— И что это значит?

— То, что эти восемнадцать пар нам до Кадьяка не довезти никак. Мы через месяц выйдем в тропики, а там в трюме и днём и ночью будет за пятнадцать градусов по термометру Реомюра.

Про себя я считал по-другому и получал под тридцать, но вслух этого сказать было нельзя, потому что шкалы, по которой я считал, тут ещё нет.

Новицкий помолчал.

— Стало быть, они бесполезны?

— Не бесполезны. — Я сел напротив. — Они полезны ровно три недели, и вот в чём их польза. Ежели у нас нынче или через неделю цепь оборвётся, у меня будет чем начать заново. Это одно окно — покуда мы у берегов.

— А после?

— А после только цепь. И ежели она порвётся за экватором, взять будет неоткуда.

Штаб-лекарь покивал.

— Ясно, — сказал он. — Стало быть, стёкла — в холод и не поминать.

— В самый низ, к воде, и завернуть. И не открывать без нужды.

К вечеру я сел за журнал и стал подводить итог.

Хина есть– и с запасом. Сок есть, и он не скиснет. Инструмент есть — и такой, какого у меня не было. Материя жива, цепь идёт, второе звено привито.

Правила обращения прочитаны команде и висят у грот-люка. За два дня по ним пришли четверо: трое — с пустяками, а один — с рукой, которую я застал вовремя.

Ящики за медицинской частью. Лобанов ушёл ни с чем, хотя и не совсем.

Я закрыл журнал и посидел. Вспомнил про Прошку. Он приходил ко мне утром, и я его смотрел, и осмотр вышел скверный. За две недели при шкиперской части он потерял, я думаю, фунтов десять. Пульс частый. Спит по четыре часа. Ест, когда придётся, а придётся ему нечасто.

Ничего страшного покамест я не нашёл. Здоровый малый выдержит и месяц. Только через месяц он здоровым малым уже не будет. Через полгода мне придётся поднимать его с лихорадкой, потому что истощённый человек хватает всё подряд.

Я поднялся и погасил лампу. Всё готово: хина в трюме, сок в холоде, цепь идёт, бумага написана.

Пора спасать Прошку. Завтра он вернётся в лазарет.

А отдавать его будет Лобанов — и вовсе не бесплатно. За то, что сегодня утром он посмотрел, как я работаю, расплачиваться мне придётся уже завтра.

Взял с полки свою тетрадь, сунул её за пазуху и вышел на трап.

От авторов: На «Камчатке» везли свежую вакцину от оспы для Русской Америки, но в 1817 году не существовало холодильников или ампул. Сохранить её можно было только «живым конвейером».

В Портсмуте Головнин принял на борт вакцину из Дженнеровского института, а дальше судовой врач каждые 8–10 дней переносил её от одного непривитого моряка к другому. Экипаж буквально служил «живым инкубатором» материала.

Собственно, всё так, как мы и описали.

Прошку я осматривал по всей форме. Позвал его в лазарет с утра, велел раздеться до пояса и работал полчаса так, будто передо мной чужой человек, которого я вижу впервые.

Я мог пойти к Новицкому и попросить. Мог пойти к капитану. Мог поговорить с боцманом и завести разговор о том, что служителя надо бы вернуть. И каждый из этих путей был плох, потому что означал просьбу.

А просьбу можно отклонить. Заключение отклонить нельзя.

Так что я взял лист и стал записывать. Вес. Точных весов у меня нет, зато есть мерка. В июле я измерил Прошке обхват груди под мышками бечёвкой и записал результат, потому что снимал с него мерку для наплечной перевязи. Нынче бечёвка легла на палец свободнее. А порты он подвязал верёвкой, чего раньше не делал.

Пульс в покое — сидя, после пяти минут отдыха. Восемьдесят четыре. В июле было шестьдесят восемь. Записал.

Кожа сухая. Я взял складку на предплечье, и она расправилась медленнее, чем должна.

Дёсны. Тут я поглядел особо: человек, который месяц ест как придётся, первым делом получает то, чего я боюсь больше всего в этом плавании. Дёсны я нашёл рыхловатыми. Не цинга, до неё далеко. А начало того самого пути, по которому она приходит.

— Прохор. Отвечай точно, я записываю.

— Слушаю, вашбродь.

— Сколько спишь?

— Дык часов пять.

— Не пять. Ты мне позавчера сказал, что ложишься за полночь, а встаёшь с рассветом. Нынче рассвет в шестом часу.

Прошка засопел.

— Ну, четыре.

— Так и запишем, — сказал я. — Сколько раз в день ешь?

— Дык когда как.

— Вчера сколько раз?

Он подумал.

— Утром — сухарь. И ввечеру, как отпустили.

— Обедал?

— Не поспел. Меня Пётр Севастьянович на берег послал с запиской.

Записал я и это, слово в слово.

— Голова кружится?

— Бывает.

— Когда?

— Дык как встану быстро.

Я велел ему лечь, полежать минуту и подняться разом, а сам считал пульс до и после. Разница составила двадцать четыре удара: он побледнел и схватился за койку.

— Вот тебе и «бывает», — сказал я.

Заключение я писал долго и начисто, потому что бумага эта должна была выдержать чужой глаз. Я не написал ни единого слова неправды.

Ни про Лобанова, ни про то, что человека держат впроголодь, ни про то, что я об этом думаю. Я записал только то, что нашёл руками и услышал ушами, и то, что сказал мне сам больной.