Чужой берег (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 40

— Вы разоритесь на них.

— Ваше благородие, — сказал я. — Я лучше приму двадцать здоровых, чем пропущу одного с животом. Двадцать здоровых уйдут через минуту. А один с животом помрёт за трое суток, и помрёт от того, что терпел.

Штаб-лекарь поглядел на меня.

— И это в Хасларе так заведено?

— Нечто похожее, — сказал я.

Он подержал лист ещё секунду.

— Гм. Читайте команде.

Правила я читал перед обедом, и читал сам, а Евдокимов стоял рядом. Матросы стояли и слушали, и я по лицам видел, что половина не верит.

— Вашбродь, — сказал кто-то из задних рядов. — А ежели я приду, а вы меня спишете?

— Не спишу.

— Дык вы-то не спишете, а вот…

— Слушайте меня, — сказал я громко. — Списывают не за то, что пришёл, а за то, что не годен. И вот вам разница. Ежели ты придёшь с животом на второй день, я тебя вылечу и ты вернёшься к работе. А ежели ты дотерпишь до пятого, тебя и списывать не надо будет.

Помолчали.

— Ну как же… — буркнул кто-то.

— Герасим Иванович, — сказал я. — Подтвердите.

Евдокимов шагнул вперёд.

— Подтверждаю. Кто по этим правилам к лекарю пошёл, с того я не спрошу. Слово моё. А кто под правило спрячется, чтоб вахту сачкануть, того я сам найду. И тогда уж не обессудь.

Это подействовало вернее всяких моих объяснений.

Художника Тиханова я нашёл вечером, и нашёл случайно. Он сидел на бухте у фок-мачты, при фонаре, и рисовал.

Не видел я его с самого прихода в Портсмут. И, признаться, не вспоминал, потому что было не до того. А ведь я ему обещал ещё в августе, что стану слушать всякий вечер, когда ему захочется поговорить, и что вина ему для этого не понадобится.

— Михаил!

Он вздрогнул и обернулся.

— Андрей Ильич! А я вас искал.

— Виноват. Я на берегу был.

— Знаю. — Он подвинулся, освобождая место. — Садитесь.

Листов у него набралось много. Он раскладывал их на коленях, а я смотрел. Портсмутская гавань с воды. Мачты, мачты, мачты — всё это уходит вдаль и сделано так, что видно, до чего же их много. Английский матрос, спящий на кнехте. Госпорт с той стороны пролива.

— Хорошо, — сказал я и сказал честно.

— Правда?

— Верное слово. Вот тут особенно, где мачты.

Тиханов просветлел.

— Я его три дня делал. Мне Фёдор Петрович хронометр держать не давал, а я всё равно…

Он осёкся.

— Что? — не понял я.

— Ничего. — Он помотал головой.

Странно… В который раз замечаю, что с художником что-то не так. Будто порой во время разговора его уносит куда-то не туда.

После мы проговорили с полчаса, и разговор шёл хорошо. Он рассказывал, как ходил на берег, как рисовал верфь и как его оттуда согнали, потому что чертить английские доки посторонним не полагается. Я смеялся.

— Андрей Ильич, а помните, вы мне про краски говорили?

— Когда говорил? — Я не помнил такого.

— Да нет же, вчера. — Тиханов виновато улыбнулся. — Вы, я, право, запамятовали. Вечером, у трапа. Вы сказали, что синяя у меня выцветает и что надо её в темноте держать.

Вчера вечером я был на берегу, в трактире, где нет вывески, за две улицы от гавани. И позавчера вечером я тоже был на берегу. С Тихановым я в последний раз говорил шесть дней назад.

— Михаил Тихонович. Я вчера был на берегу.

Он засмеялся.

— Полно вам! Вы мне ещё сказали, что у меня руки в краске и что я ими за лицо хватаюсь.

— Я вам это говорил в августе.

Тиханов остановился. Я увидел на его лице то, что мне не понравилось. Он не смутился. Он не стал вспоминать и не сказал: «А, верно, я перепутал».

Он поглядел на меня с недоумением, будто это я ошибся.

— Знаете, я… Нет, вчера. Я это, право, точно помню.

Я не стал спорить. Мы поговорили ещё немного о красках; я показал, где их держать, а он записал. После я ушёл к себе и сел с тетрадью.

Разобрать это надо спокойно, потому что торопиться в таком деле нельзя.

Человек перепутал дни. Это бывает со всяким, особенно на корабле, где нет под рукой ни часов, ни календаря, а все дни одинаковы. Только он не перепутал. Он помнил разговор, которого не было. Помнил подробно — с моими словами, с моими интонациями — и был в этом уверен настолько, что решил, будто ошибаюсь я.

А ещё он сказал: «Мне Фёдор Петрович хронометр держать не давал» — и осёкся.

Тиханов — художник. Он к хронометрам никакого касательства не имеет и иметь не может. Я записал это в тетрадь и поставил число.

Ничего страшного в этом покамест не было. Мало ли что говорит уставший человек, который шесть дней бегал по чужому городу с папкой.

Конфабуляция. Так это называется. Человек не врёт и не сочиняет: у него в памяти дыра, и мозг честно затыкает её подходящим воспоминанием, а сам человек верит в него крепче, чем в настоящее.

Я закрыл тетрадь. За четыре месяца я приучился не строить башен на одном камне. Но камень был скверный.

В десятом часу к борту подошла шлюпка с берега. Меня позвали наверх.

У трапа стояли вахтенный офицер и двое незнакомцев со шлюпки, а на палубе уже громоздились ящики.

— Вершинин, это к вам, — сказал офицер. — Говорят, для медицинской части.

— Бумага при них есть?

Офицер подал мне сложенный лист. Накладная на английском: шесть мест, всё поименовано, внизу подпись. Черкасов.

— Я старшему офицеру доложил, — прибавил он. — Велено принять и записать в приход.

Вот это было правильно. На этом корабле я уже второй месяц знаю, чем кончаются ящики, попавшие в трюм мимо записи.

Я поглядел на груз: ящиков было шесть. Не два и не три, как я ждал, а целых шесть, добротных, окованных по углам, и на них было писано по трафарету.

Черкасов прислал в тот же день. Я стоял и глядел на эти ящики, и у меня перехватило дыхание. Я просил хины, сока и полотна.

Тут было вшестеро больше. И мне не терпелось узнать, что в них.

— Ломайте, — сказал я.

Ломали при всех.

Шесть ящиков стояли на палубе у грот-люка, и вокруг них собралось человек двадцать. Такое на корабле не спрячешь, да я и не собирался.

Штаб-лекарь Новицкий пришёл сам, не дожидаясь доклада.

— Что это?

— Медицинский припас, ваше благородие. С берега.

— От кого?

Я сказал сразу, громко, чтобы слышали все.

— От купца Черкасова, Осипа Петровича. Я вчера лечил у него в доме больного человека. Денег не взял, а просил хинной коры и лимонного соку, потому что нам того и другого не хватает. Он прислал вшестеро.

Молчать я не стал. Ежели человек на корабле получает шесть ящиков с берега и на вопросы отвечает уклончиво, к вечеру половина команды будет знать, что подлекарь на берегу что-то выслужил, а к утру станут говорить, что и продал, а потом доказывай обратное.

А сказанное вслух, при двадцати свидетелях и при штаб-лекаре, слухом уже не станет.

Первый ящик открыли ломиком, в нём лежала кора. Не порошком, а связками, перевязанными бечёвкой, и я, увидев это, чуть не сел.

— Владимир Гаврилович, гляньте.

Скородумов взял связку, переломил кусок и понюхал.

— Хина, — сказал он. — Дык хорошая какая! Свежая.

— Целая кора, — сказал я. — Не толчёная.

— И что с того?

— А то, что толчёная хина через полгода в тропиках теряет силу, а целая держится. Мы её будем толочь по мере надобности, а не всю разом.

Хинная кора — единственное, чем в этом веке лечат перемежающуюся лихорадку. Мы идём в тропики, где ею болеют все подряд, а нам отпустили в Кронштадте половину списка, потому что больше не было.

А в первом ящике лежало столько, что хватило бы на полтора года. Второй оказался таким же.

В третьем стояли бутыли. Их было двенадцать — из тёмного стекла, укутанных соломой. Я вытащил первую, поглядел на просвет и увидел то, о чём Черкасов, я думаю, кого-то расспрашивал.