Чужой берег (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 26

После обеда я взялся за завтрашнее. Шкипера с «Николая» надо было колоть шестнадцатого, и я весь остаток дня готовил то, что должно быть готово.

Скородумова я позвал в лазарет и выложил всё на стол.

— Владимир Гаврилович, завтра вы при мне.

— Знаю. Антон Григорьевич сказывал.

— Тогда слушайте, что мы будем делать, потому что делать это придётся быстро, а объяснять на месте будет некогда.

Я разложил инструмент.

Троакар — это трубка со вставленным внутрь острым стилетом. Им протыкают, после вынимают, а трубка остаётся в груди, и через неё идёт жидкость.

— Первое. Всё, что войдёт в человека, кипятим.

Скородумов поднял брови.

— Троакар?

— И его, и канюлю, всё. Четверть часа в кипятке, и после не хватать руками за то, что войдёт внутрь.

— Дык он же железный, что ему сделается.

— Ему ничего, — я поглядел на него. — А человеку сделается. Владимир Гаврилович, я вам это уже объяснял в августе, и вы тогда согласились.

— Про руки помню.

— Тут то же самое, только хуже, потому что мы лезем в грудь. Ежели в груди заведётся, мы его потеряем, и потеряем не за день, а за неделю, и он будет гнить у нас на глазах.

Фельдшер помолчал.

— Ладно, — сказал он. — Кипятить так кипятить.

Он взял со стола канюлю и повертел её в пальцах. И пальцы у него были спокойные.

За этими пальцами я следил с августа. С того самого дня, как мы уговорились сокращать, я всякое утро глядел, как он берёт склянку и как держит пестик.

В августе они ходили. Мелко, но ходили, и он их прятал. А нынче он держал тонкую медную трубку двумя пальцами и вертел её, разглядывая на свет, и она у него не дрожала вовсе.

— Владимир Гаврилович.

— А?

— Руки.

Он поглядел на свою руку и вдруг усмехнулся.

— Заметили.

— Ещё бы. Когда прошло?

— Дык с неделю, — он положил канюлю. — Я и сам не сразу приметил. Пошёл бриться, и вдруг гляжу, а бритва не пляшет.

Брились у нас по субботам и накануне табельных дней, и брились наверху, потому что внизу темно.

Делалось это так. С камбуза брали кипятку в жестянку, разводили забортной, потому что пресную на бритьё никто не даст. Мыла казённого нет, есть у кого своё, а у кого нет, тот мылит щёлоком или размоченным сахарным мылом, какое выменяет у баталёра. Бритва одна на артель, и та артельная, и хранит её тот, кому доверили. Перед делом её правят на ремне, ремень висит на переборке, и по нему водят долго, потому что вода солёная, и всякая бритва от неё садится за месяц.

Зеркало есть не у всякого. У кого нет, тот бреется в чужие руки. Садится на банку, задирает подбородок, а товарищ его скоблит, и оба молчат, потому что говорить тут нечего и незачем.

Бороду носить нельзя. Бакенбарды дозволены, и оттого половина команды при бакенбардах, а подбородки голые.

Я на это глядел с лекарским интересом. Одна бритва на восемь человек, солёная вода и порезы на шее — это как раз то, отчего заводятся чирьи, а из чирья на шее выходит вещь скверная. Оттого я и завёл, чтобы порезанное мазали, и оттого же держу в лазарете свою бритву и никому её не даю.

А ежели руки ходят, то по такому делу бреющийся себя режет непременно. Скородумов брился в чужие руки два месяца.

Я записал это себе в тетрадь при нём, и он видел, что я записал. Обольщаться я, впрочем, не стал.

Руки перестали трястись, и это первое, что уходит. А то, что сидит глубже, никуда не делось и не денется ещё долго. Полгода, год, а у иных не проходит вовсе. Мы с ним прошли месяц. А впереди два года.

— Владимир Гаврилович, я вам скажу прямо. Это только начало.

— Знаю, — сказал он спокойно. — Я не мальчик.

Дальше мы разобрали роли.

Больного сажаем, наклоняем вперёд, руки на спинку стула. Так рёбра расходятся, и промежуток между ними шире. Скородумов держит плечи, и держит крепко, потому что человек при проколе дёрнется непременно. Новицкий подаёт.

Я вхожу по верхнему краю нижнего ребра, а не по нижнему краю верхнего, потому что вдоль нижнего края ребра идут жила и нерв, и попасть в них означает залить всё кровью.

— И самое главное, — сказал я. — Как я вытащу стилет, вы мне подаёте палец.

— Чей палец?

— Свой, — я показал. — Я держу канюлю, а вы затыкаете её пальцем всякий раз, как я скажу «стой». Потому что ежели туда пойдёт воздух, мы его убьём быстрее, чем вода его задушит.

Скородумов поглядел на канюлю уже иначе.

— Мудрёно.

— Зато просто. Я говорю «стой», вы затыкаете. Я говорю «пускай», вы отпускаете.

Мы повторили это раз двадцать, на пустом столе, покуда он не стал делать это не думая.

Часу в седьмом явился Прошка.

Пришёл он не так, как всегда. Обыкновенно он влетает, гремит чем-нибудь и начинает рассказывать с середины. А тут остановился в дверях, потоптался и стал глядеть в настил.

Я понял сразу.

— Сказали?

Он поднял голову.

— Вы знали, Андрей Ильич?

— Знал.

— С которых пор?

— С позавчерашней ночи.

Прошка молчал. И вот это молчание было хуже всякого упрёка.

— Прохор, слушай. Я тебе не сказал нарочно, и объясню отчего. Ты бы всё это время ходил и изводился, а поделать всё равно ничего не мог. Расписание служителей утверждает шкипер, и подлекарь тут не указ.

— Дык я…

— Погоди. Я не оправдываюсь, я объясняю, — я поглядел на него. — Ежели я неправильно решил, скажи прямо.

Он подумал.

— Неправильно, — сказал он. — Надо было сказать.

— Согласен. Виноват.

Служитель моргнул, потому что перед ним, я думаю, ни разу в жизни не извинялся человек при должности.

— Когда переводят?

— С завтрашнего. Боцман сказал.

— К шкиперской части?

— К ней. При Петре Севастьяновиче буду.

Я сел на сундук. Весь день думал, что стану с этим делать. Пойти к Новицкому и просить, чтобы тот пошёл к шкиперу. Пойти самому. Придумать, что служитель мне необходим при завтрашней операции.

И всё это было слабо. Людей у шкиперской части и правда не хватает, а лазарет обойдётся.

— Прохор, я попробую тебя отбить.

Он сказал такое, что я застыл.

— А не надо, вашбродь.

— Что не надо?

— Отбивать не надо, — Прошка вдруг заговорил быстро, будто боялся, что перебью. — Вы послушайте сперва, а после решайте.

— Слушаю.

— Он меня всё равно вернёт. Дня через три, много через неделю.

— Отчего?

— Дык грамота, — служитель развёл руками. — У них там опись, пересчёт, отметки в книгу. Всё писать. А я, Андрей Ильич, по складам читаю, а пишу и вовсе печатными и с ошибками. Меня к книге не посадишь.

Я сидел и переваривал.

— Постой, — сказал я. — Ты в Кронштадте письма писал. Всю ночь, за всю команду, при мне. Нас четверо было на сто тридцать человек.

Прошка поглядел в настил.

— Писал.

— Стало быть, ты грамотный.

— Дык, — он поднял голову, и я увидел, что он это про себя уже решил и решил давно. — А он не знает. Его в Кронштадте при том не было.

— Ты собираешься ему врать.

Служитель молчал.

— Прохор. Ты сядешь при описи, возьмёшь перо и станешь нарочно писать криво. Каждый день. При человеке, который тебя за это будет крыть.

— Стану, — сказал он тихо.

— А ежели он тебя поймает? Ежели он тебе сунет книгу и велит прочесть вслух, а ты собьёшься не там, где надо?

— Дык я собьюсь где надо.

— Ты сам-то себя слышишь?

Он слышал. Я это видел по лицу.

— Слышу, — сказал Прошка. — А только он меня и не для книги берёт.

— А для чего?

Он оглянулся на трап и понизил голос.

— Дык чтоб у вас забрать.

Я поглядел на него по-новому.

— Ты это сам сообразил?

— А чего тут соображать, — Прошка пожал плечами. — Он ко мне подходил, я отказал. А после сразу и перевод. Оно и понятно. И вот что я вам скажу, Андрей Ильич. Вы меня не отбивайте. Пущай переводят.

— Отчего?

— Оттого, что при шкиперской части я всё увижу. Я ж там буду ходить и таскать. А оно так устроено, что кто таскает, того не замечают. Я при вас третий месяц, и при мне господа офицеры такое говорили, что вы бы удивились.