Лекарь Фамильяров. Том 11 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 5

— Как тебя зовут? — спросил я напоследок самое простое.

— Нюша, — ответила она сразу, охотно. — Меня так люди в белом звали. Когда уколы ставили, говорили: «Тихо, Нюша, тихо». Это я.

— Нюша, — повторил я. — Хорошо. Меня зовут Михаил. Я врач.

— Я знаю, — сказала она серьёзно. — У тебя руки врача. Я вижу руки сразу.

От двери в мою сторону пришла тёплая волна, эмпатический доклад часового, для которого стены не помеха.

«…страха меньше… ночью был во всю неё, сейчас на донышке… говори с ней ещё, ей легче, когда говорит…»

Говорить ей и правда становилось легче, это было видно по дыханию, оно выровнялось и ушло вглубь. А потом Нюша сделала вещь, которая на языке любого зверя означает высшую степень доверия, она повернулась ко мне боком, сунула пятачок в мисочку с кашей и стала есть. При мне. Не следя за моими руками.

За дверью в эту торжественную минуту отчётливо крякнуло.

Кряхтел Саня, с интонацией человека, у которого затекла нога, а отойти нельзя, пропустишь самое интересное. Следом зашипело Ксюшино «тихо ты», и подслушивающая делегация рассекретила себя окончательно.

Я вздохнул и открыл дверь.

За дверью обнаружились все трое, в позах, изображающих случайное в коридоре. Саня держал в руках швабру, которой здесь было делать нечего. Ксюша прижимала вверх ногами папку к груди. Любовь Степановна ничего не изображала, она стояла с судочком наперевес и смотрела мимо меня, на бокс.

Нюша при виде делегации напряглась. А потом увидела Любовь Степановну и перестала.

— Ох ты ж моя горемычная, — Любовь Степановна прошла мимо меня, как мимо мебели, села на корточки у бокса и спокойно положила ладонь свинке на загривок. — Набегалась. Натерпелась, всё, всё уже. Давай добавки принесу, каша свежая, тёплая ещё.

Вопросов она не задала вообще. Женщина с судочком закрыла самую страшную тему этого дня базовой потребностью, и по тому, как Нюша подставила загривок под её ладонь, было ясно, что метод работает лучше любой психотерапии.

— Отдыхай, — поднимаясь, сказал я Нюше. — Ты остаёшься здесь. Тут безопасно, тут кормят, у двери лежит барс, который тебя охраняет. Никто тебя отсюда не заберёт.

— А если придут? — спросила она тихо.

— Не советую им приходить, — ответил я и вышел, оставив пациентку на попечении добавки.

Через десять минут штаб собрался в приёмной, в перерыве между плановыми пациентами. Смолина пришла из смотровой, стягивая перчатки, Денисов встал за стойку со своим блокнотом, Феликс занял жёрдочку, и по блеску его глаз было видно, что совещание он ждал с самого утра.

Рассказ Нюши я передал сжато, по фактам. Слушали молча. На «нас таких много» Ксюша прикрыла глаза. Смолина, не дожидаясь распоряжений, открыла свой планшет аномалий и вела запись, я в очередной раз отметил, что архив у нас теперь ведётся строже, чем в иных ведомствах, дата, источник, факт, без эмоций.

— Выводы, — сказал я. — Первый и главный, её везли. В переноске, на машине, долго. Значит, никакого бункера на необитаемом острове нет. Есть здание, транспорт, маршруты и люди, которые по ним ездят. Логистика оставляет следы всегда.

— География? — Денисов уже чертил в блокноте.

— Слабая. Она бежала несколько дней, но это дни маленькой измученной свиньи, петлявшей и прятавшейся. Радиус, город и ближние окрестности, точнее не скажу. Побег начался с заправки, а заправка могла быть в часе езды от их дверей. Куда её везли, мы тоже не знаем.

— Итого, искать есть что, но пока нечем, — подытожил Денисов.

— Пока нечем. Поэтому работаем тем, что есть, и работаем тихо. Распределяю.

Феликс на жёрдочке подобрался.

— Феликс. Ночное наблюдение за двором и подходами к клинике. Всё, что движется после полуночи, фиксируешь и докладываешь утром.

— Прошу занести в официальный протокол, — торжественно проскрипел комендант. — «Ночное наблюдение за двором и подходами». Именно в этой формулировке. Это первая штатная должность, которой соответствует моя фактическая нагрузка.

— Кирилл, занеси, — сказал я, и Денисов с серьёзным лицом записал формулировку в блокнот.

— Паскаль.

— Тут, шеф, — стеллаж у окна обозначил себя зелёным силуэтом.

— Дневная работа. Висишь на фасаде, слушаешь район. Разговоры у крыльца, на остановке. Меня интересует всё про свинью и про чужих людей с вопросами.

— Принято, — Паскаль выдержал паузу. — По расценкам наружного наблюдения. Ставка, эклер в день, полевые условия, риск, ультрафиолет, — попытался вновь поставить свою цену за услуги.

— Лимит — один в неделю, — сказал я. — Утверждён после лукума с тортом, действует пожизненно.

— Полтора в неделю. Учитывая вредность.

— Один. И тот в субботу.

— Грабёж, — сообщил стеллаж, но по обертонам было слышно, что торг завершён и сделка принята.

— Любовь Степановна, — я повернулся к стойке. — У вас самая тонкая работа. Ваши знакомые по кварталу, бабушки у подъездов, дворники. Если кто-то в округе начнёт спрашивать про пропавшую свинку, вы об этом узнаете раньше всех. Ничего не спрашивайте сами. Только слушайте.

— Та это ж я и так, — пожала плечами Любовь Степановна. — Слухать я умею лучше, чем говорить, шо б там дочка ни казала. Поняла. Ушки на макушке, рот на замке.

— Мих! — Саня уже стоял, и его распирало. — А я? Давай я по подвалам пройдусь, по гаражам, я же знаю, где спрашивать! Да я за три дня весь район…

— Нет.

— Мих!

— Саня. Нет! Ты лицо клиники, тебя знает половина квартала, и после твоего диктофонного номера на тебя смотрят особенно внимательно. Один твой вопрос в неправильном месте, и вся легенда с записью летит в мусор. Клиника должна выглядеть скучно. Будни, кролики, когти, никто ничего не ищет.

Саня сел. Надулся он при этом так демонстративно, что Пухлежуй под лавкой на всякий случай лизнул его в лодыжку, восстанавливая мировую гармонию.

— И общее правило, — Денисов поднял глаза от блокнота. — Повторю вчерашнее, потому что оно теперь главное. Если Нюшу ищут, её след обрывается на нашем фестивале, в толпе. Дальше следа нет. Ни один человек из этой клиники не задаёт про неё вопросов. Мы не ищем лабораторию. Мы лечим кроликов и стрижём когти.

— А на самом деле? — не удержалась Ксюша.

— А на самом деле мы лечим кроликов, стрижём когти и очень внимательно слушаем, — сказал я. — Пока так. Терпение, это тоже метод.

Дверь нового крыла открылась, и в приёмную выглянул Петрович. Вид у него был из тех, с какими выходят из лаборатории после длинной смены, на лбу отпечаток от окуляров, глаза довольные и злые одновременно.

— Док, зайди-ка, — сказал он. — По пчеле есть ответ.

Да, еще и пчела. Ни минуты покоя.

Банка стояла на столе, под бестеневой лампой, в круге такого света, в каком не спрячется и пылинка. Денисов вошёл следом за мной и встал у эфирного анализатора.

Петрович молча протянул мне ювелирную лупу.

— Затылок, — сказал он. — Смотри от основания головы, чуть правее середины. Не торопись.

Я взял лупу и наклонился к банке. Пчела сидела на стекле изнутри, в спокойной рабочей позе, и рассматривать себя позволяла с прежним терпением. Хитин на затылке шёл ровными сегментами, ворсинки на местах, всё как в атласе. А потом я поймал фокус, и атлас закончился.

Через хитин, у самого основания головы, шёл шов.

Микроскопический, короче миллиметра, очень ровный. Под ним, в глубине, серело крошечное, инородное включение, с чёткой геометрической гранью.

Я разогнулся. Подышал. Наклонился снова, поменял угол, проверил себя.

Шов никуда не делся.

— Имплант, — сказал я.

— Да, — согласился Петрович. — Вживлён давно и чисто, работал профессионал. Я такое видел один раз в жизни, на закрытой кафедре, на крысах. На насекомом, не видел никогда.

— Кирилл, что по контуру?

Денисов повернул ко мне планшет с данными.

— Прогнал трижды, с поправкой на стекло. Ядро есть, — он повёл пальцем по нижней, едва отрывающейся от оси линии. — Родное, без признаков искусственного выращивания. Но смотрите на амплитуду. Оно слабое, на грани фона, контур искажён, вот здесь и здесь провалы, каких у здорового насекомого не бывает. Что-то постоянно давит на Ядро изнутри.