Крот Курской дуги (СИ) - Громов Денис - Страница 14

- Успеем.

- Ну, глядите. - Дёмин перевёл взгляд на меня и оглядел с ног до головы без всякого стеснения, как лошадь на ярмарке. - А этот кто?

- Щуповой.

- Молодой больно. Он у тебя не запаникует? Мне, слышь, паникёров на нейтралке не надо, я их там оставляю и потом объясняю, что так вышло.

- Все молодые, - пожал плечами Панкратов. - Мы тут одни с тобой старые, Дёмин. Двое на весь фронт.

Дёмин хмыкнул и больше вопросов не задавал.

Поползли в час.

Немецкое поле начиналось сразу за нейтралкой, и оно было - я почувствовал это уже метров через двадцать - сделано совсем не так, как наше.

Наше делали быстро и много.

Их - медленно и с мыслью.

Наши стояли рядами, по шнуру, честно, в шахматном порядке. Прошёл первый ряд - знаешь, где второй, знаешь шаг, знаешь, чего ждать.

У них рядов не было вовсе.

Они лежали кустами. Три штуки в одном месте, потом пусто на восемь метров, потом одна там, где её быть не должно вообще, - на бугорке, куда нормальный человек полезет только если начнёт обходить лужу.

Кто-то ходил тут днём с биноклем и подолгу смотрел, как по этой земле ходит человек. Не боец, не сапёр - просто человек, по своей человеческой природе.

Я работал.

Щуп, сдвиг, щуп. Ножницы на шнурке через шею, чтоб не потерять. Панкратов полз слева и чуть сзади, вторым, - он проверял то, что я уже прошёл, и это была не проверка на недоверие, а нормальный, единственно правильный порядок.

Гриша полз третьим и вязал белые метки. Я его научил за десять минут перед выходом, и он схватил с первого раза.

Правда, перед выходом он успел меня допросить.

- Петь, а зачем белые? У меня ж и синяя тряпка есть, я от портянки отрезал.

- Синюю не видно.

- Дык ночью и белую не видно!

- Белую видно. Ты присядь и погляди вдоль земли - увидишь.

Он присел, поглядел и обомлел.

- И правда видать! Петь, а чего это она видать, ежели темно?

- Потому что она свет отдаёт, а земля забирает.

- Ух ты, - выдохнул он с полным восторгом. - А кто это придумал-то?

- Не знаю. Кто-то до нас.

- Ох, умный человек был, - заключил Гриша уважительно и полез отрезать от портянки ещё, уже с другого края, где побелее.

На двадцать втором метре я упёрся в проволоку.

Не в заграждение - до спирали было ещё далеко. Просто проволока: тонкая, ржавая, натянутая в траве на высоте ладони, идущая наискось.

Я поднял два пальца.

Панкратов подполз.

Мы лежали рядом плечом к плечу и смотрели.

- Видишь? - выдохнул он мне в ухо.

- Вижу.

- Не трогай. Ничем не трогай - ни рукой, ни щупом, ни рукавом. И дышать на неё не надо.

Он показал глазами вправо. Я повёл взглядом вдоль проволоки и метрах в трёх, в бурьяне, разглядел серый цилиндрик с тремя усиками.

Прыгающая. Та самая, которую Витюха в мае назвал наковальней.

Мы обошли.

Обходить пришлось широко, потеряли минут двадцать, и Дёмин сзади уже шипел сквозь зубы что-то очень нехорошее про сапёров вообще и про наш батальон в частности.

Потом попалась ещё одна. Потом заграждение - три ряда спирали, и вот тут работал Панкратов, а я держал и подавал.

В два двадцать проход был готов.

- Метки видишь? - спросил Панкратов.

- Вижу, - буркнул Дёмин.

- Идёшь строго по ним. Не по прямой - по ним. На двадцать втором метре изгиб влево, метра на четыре.

- Понял.

- Ни хрена ты не понял, - заметил старшина спокойно. - Повтори.

Дёмин, к чести его, не стал ерепениться и повторил.

- И назад тоже по ним, - прибавил Панкратов. - Слышишь? Тоже по меткам, а не как бог на душу положит. Обратно все всегда норовят по прямой, потому что обратно всем домой хочется.

- Слышу, батя.

Они ушли.

Мы остались лежать в воронке у входа в проход и ждали.

Ждать было хуже всего.

Впереди, за бугром, была немецкая передовая. Оттуда время от времени взлетали ракеты, и мы каждый раз вжимались в землю и замирали. Один раз недалеко прошёлся пулемёт - дежурная очередь, вслепую, поверху, для собственного спокойствия.

Гриша дрожал.

- Холодно? - шепнул я.

- Не-а.

- Дыши в землю. Через нос, медленно. Вдох на четыре, выдох на шесть.

Он попробовал. Я слышал, как он старательно считает про себя, шевеля губами.

- Помогает? - спросил я через минуту.

- Не-а, - отозвался он честно, и я чуть не заржал в голос.

Панкратов лежал неподвижно, как бревно, и, кажется, подрёмывал.

В три десять сзади зашуршало.

- Наши, - произнес старшина, не открывая глаз.

Разведка возвращалась.

Их было пятеро - нет, шестеро: между вторым и третьим тащили что-то большое и мягкое, и у большого и мягкого была замотана голова.

Взяли.

Они шли по проходу.

Шли правильно, по меткам, не срезая, и первый уже выбирался из кустарника метрах в тридцати от нас. Всё складывалось, и я даже успел выдохнуть и подумать, что вот сейчас пойдём домой и, может, даже дадут поспать.

Ракета.

Она встала слева, высоко, и белый свет залил всю нейтралку разом.

Все замерли.

Люди в проходе стали камнями - так, как их застало: с поднятой ногой, с наклонённой спиной, с приподнятым плечом.

И в этом мёртвом белом свете, метрах в двенадцати перед первым разведчиком, я увидел то, чего два часа назад тут не было.

Тонкая тёмная нитка. Поперёк моей полосы.

Натянутая между двумя травяными кочками, низко, в ладонь от земли. Ровно там, где надо переставить ногу, обходя изгиб на двадцать втором метре.

Ровно по моим меткам.

Кто-то прошёл по проходу, который я сделал, - и поставил на выходе.

Ракета догорала.

Две секунды - и станет темно, и Дёмин пойдёт.

Крикнуть было нельзя: до немцев шестьдесят метров.

Я подобрал колени и пополз.

Ракета догорела.

Я успел заметить главное - куда уходят концы нитки и где стоит первый разведчик. И в этот момент свет умер, и мир схлопнулся в чёрное и плоское.

Считать было некогда.

Я пополз.

Не пошёл, не побежал - пополз, причем так, как не делал никогда в жизни: отталкиваясь коленями и локтями, скребя носками ботинок, по своей же полосе, по своим же меткам, которых не видел, но помнил наизусть.

Двадцать два метра. Изгиб на двадцать втором. До изгиба - прямо. Там чисто, там я два часа назад положил каждую ладонь и вымерил каждую пядь.

Я нарушал единственное правило, которому собирался учить всех вокруг и понимал это каждым метром, и всё равно полз.

- Стой! - выдохнул я в темноту. - Стой, стой, стой!

Впереди зашуршало и замерло.

- Ты чего? - прошипел кто-то незнакомым голосом. - Ты чего орёшь, оглашенный? Немца привлечёшь!

- Дёмин! - сбивая дыхание, назвал я фамилию разведчика.

- Тут я, - голос был низкий и совершенно спокойный, и это спокойствие мне сразу понравилось. - Чего у тебя?

- Не двигайся. Никто не двигается. Все стоят где стоят и не переступают.

Я дополз и ткнулся головой в чей-то сапог.

Сапог был мокрый и вонял болотом.

- Ну? - Дёмин присел рядом на корточки, и я услышал, как у него хрустнули колени.

- Нитка, - произнес я, тяжело дыша.

- Где?

- Перед тобой. Полтора шага. Ты уже ногу занёс, - ответил я и сделал глубокий вдох.

Он замолчал.

Потом очень медленно, не поднимаясь, отвёл ногу назад и поставил её точно туда, откуда снял.

- Не было её, - овтетил он.

- Не было, - подтвердил я слова разведчика.

- Мы тут два часа как шли. Вот прям тут, вот этими вот ногами, - ответил Дёмин удивленно.

- Знаю. Я вёл.

Позади зашевелились. Кто-то из разведчиков выругался сквозь зубы. Длинно и без единого повторения. Я даже позавидовал складности такой речи. Пленный вдруг задёргался и замычал в кляп. Его прижали к земле молча, очень умело и без единого лишнего движения.

Я лёг на живот и подполз к нитке.