Безупречная репутация (СИ) - Брай Марьяна - Страница 17

В типографии все работало как часы, и мы начали понимать, что нам не достаёт уже имеющихся станков. Я сидела в своём импровизированном офисе на втором этаже, перечитывая отклики на последнюю колонку «Грифона», когда дверь внизу хлопнула с такой силой, что задрожали стекла в рамах.

— Мне нужна Лизавета Платоновна. Немедленно, — голос был глубоким, с хрипотцой, и в нем звенела такая уверенность, что даже наш грозный Фомич, кажется, забыл исконно русские ругательства, которыми обычно встречал незваных гостей. Я замерла. Это было прямым нарушением моих протоколов безопасности.

Аркадий Столпянский, мой «официальный жених» и по совместительству самозваный детектив, последнее время буквально дышал мне в затылок. Его шпионы мелькали в толпе у Летнего сада, а сам он зачастил в редакцию под предлогом «проверки отчётности». Если он увидит, что я принимаю клиентов прямо здесь, легенда о «нанятых студентиках» рассыплется, как карточный домик.

Я вышла на балюстраду и посмотрела вниз. У печатных станков стоял мужчина. Даже сверху было видно, что он выше любого из моих наборщиков на целую голову. Темные волосы, мокрые от дождя, вились у висков, а тяжёлое пальто с промокшим меховым воротником делало фигуру посетителя ещё более массивной и властной. Когда он поднял голову, я невольно сделала шаг назад.

Лицо было пугающе красивым: резкие скулы, прямой нос и глаза цвета грозового моря, в которых сейчас плескалось нечто среднее между отчаянием и яростью.

Евгений Шелестов. Я поняла, что это именно он, исключительно по описанию из разговора, подслушанного мной в кофейне. Две женщины, сильно за тридцать, с таким придыханием обсуждали его внешность, личную жизнь и его же грехи, что я в тайне мечтала на таком вот альфа-герое проверить своё либидо.

Это имя за последний месяц превратилось в синоним светского дна. В каждой кофейне, в каждом театре я слышала о нём порции отборного яда: «пропил приданое жены до последней нитки», «забрал детей и оставил этих ангелочков на попечение ожесточившейся тётки», «проигрывает остатки чести в закрытых клубах».

Я уже набросала про него пару едких строк для завтрашнего выпуска, собираясь использовать его как пример морального разложения.

— Поднимайтесь, господин Шелестов, — мой голос прозвучал суше, чем я планировала. — Но учтите, краска на лестнице еще не просохла, так что не испачкайте… остатки своей репутации. Он посмотрел на меня со смесью жалости и высокомерия и начал подниматься, тяжело ступая по деревянным ступеням.

Вблизи он оказался еще более внушительным. Острый запах табака, дождя и какого-то дорогого, но едва уловимого парфюма пронизали мой тесный кабинет. Он заполнил собой всё пространство, заставив меня почувствовать себя маленькой и беззащитной — ощущение, которое я ненавидела всей душой.

— Вы зря пришли сюда, — я не предложила ему сесть, хотя новенькое кресло так и манило своей обивкой. — Я не принимаю просителей в типографии. И тем более я не принимаю тех, чьи имена стали притчей во языцех.

Шелестов молчал несколько секунд, глядя мне прямо в глаза. Его взгляд был тяжёлым, изучающим. Под этим напором я почувствовала, как по спине пробежал холодок, а щеки предательски потеплели. Мать моя родная, он был чертовски хорош собой, если отбросить всё, что я о нём знала.

— Мне сказали, вы… — он вдруг замолчал и отвел взгляд. Его мощные плечи слегка опустились, и я увидела нечто совершенно неожиданное. Гордый хищник, гроза салонов вдруг смутился. Он начал тереть край своей промокшей шляпы, а его скулы подозрительно порозовели. — Мне сказали, что вы помогаете тем, кого общество решило сожрать заживо.

— Я помогаю тем, кто несправедливо обвинён, — отрезала я, скрестив руки на груди. — А про вас, Евгений Дмитриевич, говорят вполне конкретные вещи. Растрата приданого, дети… Вы ведь понимаете, что я не пишу сказки? Я продаю правду. Просто под соусом, который удобно глотать публике. Из вашего случая я могу сделать только некролог для вашей карьеры.

— Это не… — он запнулся, голос сорвался.

Он снова посмотрел на меня, и в этом взгляде на долю секунды мелькнула такая невыносимая боль, что я едва не испытала сочувствие.

— Всё совсем не так, как пишут в этих… листках. Я не могу рассказать детали здесь. Это касается не только меня. Но если вы не поможете, дети… Вы слушаете сплетни, Лизавета Платоновна, — внезапно произнёс Шелестов, и голос его вибрировал от сдерживаемого напряжения. — Это профессиональное, я понимаю. Но позвольте мне дать вам другую пищу для ума. Просто факты без кружев, — он резко повернулся ко мне.

В полумраке кабинета глаза казались почти чёрными. Тёмные мокрые пряди прилипли ко лбу, придавая лицу вид суровый и измученный.

— Моя жена... — он запнулся, и я увидела, как на его скулах заиграли желваки. — Она не страдалица, как болтают в салонах. Она вполне себе счастлива и здорова, если не считать полного отсутствия совести. Пока я был в разъездах по делам службы, она вместе со своим кузеном, господином фон Штрихом обчистила мои счета до последнего гроша. Всё, что было отложено на дело, всё, что составляло мой капитал, ушло то ли на их кутежи и карточные долги, то ли на чужие счета.

Я скрестила руки на груди, стараясь скрыть невольное волнение. Его версия звучала как сценарий дешёвой мелодрамы, но то, с какой яростной горечью он цедил слова, заставляло меня слушать.

— А дети? — мой голос прозвучал тише. — Говорят, они брошены.

— Брошены? — Шелестов горько усмехнулся, и эта улыбка была похожа на шрам. — Она сама отвезла их к моей тётке в Гатчину, заявив, что «атмосфера разорённого дома дурно влияет на их неокрепшие души». Она выставила меня монстром, чтобы оправдать свои махинации. И теперь весь Петербург смакует историю о том, как Евгений Шелестов пропил жизнь своей семьи.

Он сделал шаг ко мне, сокращая дистанцию до опасного предела. Я почувствовала запах влажного сукна, исходящий от промокшего пальто. На мгновение мне показалось, что он сейчас схватит меня за плечи, но он лишь сжал кулаки.

— Мне не нужна ваша жалость, — прошипел он. — Мне нужно, чтобы вы перестали топить меня в своей газете. Дайте мне время вернуть долги, и я исчезну из вашего города навсегда.

Я молчала. Мой мозг обрабатывал новую информацию. Признаться, его мужественная красота и эта странная ломаная искренность сбивали с толку. Мой внутренний циник кричал: «Он лжет!»! Но интуиция почему-то взяла паузу.

Резкий звук остановившегося под окном экипажа заставил меня подскочить к окну. Карета Столпянского.

— Уходите, — отрезала я, указывая на узкую дверь в конце коридора. — Через чёрный ход мимо склада бумаги. Там вас не увидят. Я ничего не обещаю, господин Шелестов. Ваша история... она требует проверки. Но я подумаю. Если Аркадий увидит вас здесь, я напишу о вас такое, что вам придётся бежать в Сибирь пешком!

— Буду ждать ответа у заброшенного дома Ильичёвых на Васильевском. Любой кучер знает, о чём речь. Завтра в шесть вечера, — шепнул он, обдав меня жаром своего дыхания. Кивнул коротко и резко, словно отдавая честь. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на тень надежды, смешанную с презрением к самому себе за то, что пришёл просить.

Спустя мгновение его спешные шаги стихли на лестнице чёрного хода. Я едва успела опуститься в кресло и схватить какую-то ведомость, когда в кабинет ворвался Аркадий.

Его глаза сузились, он явно принюхивался. — Ты одна, Лиза? Мне показалось, я слышал голоса. И запах… табак?

— Это Фомич заходил за распоряжениями по тиражу, — я ослепительно улыбнулась, стараясь, чтобы руки не дрожали. — Ты же знаешь, его трубка способна выкурить армию Наполеона из Москвы. Что привело тебя в такую погоду, Аркадий? Неужели желание проверить, не потратила ли я лишний грош на чернила?

Столпянский прошёлся по кабинету, взгляд ощупывал каждый угол.

— Я беспокоюсь о тебе. И о своем вложении. Слежка за нашими конкурентами из «Ведомостей» показывает, что они в ярости. Тебе не стоит ходить одной. А еще… я заметил, что ты стала часто бывать на людях одна и разговаривать с прохожими. Кто эти люди, Лиза?