Порочное море (ЛП) - Грей Джордан Стефани - Страница 30

— У меня нет времени шататься по миру с проклятой русалкой. Мне нужно найти Абисс, и нужно найти его прямо сейчас.

— Зачем? — Разочарование пульсирует в моей груди от его твердолобого упрямства. Как проклятая собака с костью. — Почему ты так отчаянно рвёшься в место, которого нет? — И на этой ноте зерно тревоги прорастает сквозь моё раздражение. Зачем ради этого спасать русалку от виселицы? Люди ненавидят мерроу, и Арион ясно дал понять, что, пусть даже с крыльями, он ничем от них не отличается. Что такого ценного скрывается в этой легендарной утопии, раз ему это так чертовски необходимо?

Он сверлит меня взглядом, смотрит на сияющую между нами связь, пока пламя в его руке наконец медленно не гаснет. Затем он издает тяжёлый, горький вздох и произносит:

— Я ищу сердце Мортема, Бога Смерти и Великого Правителя Бездны. Оно погребено где-то в Абиссе, там, где русалка вырвала его из его груди.

Я смотрю на него, ожидая развязки этой шутки.

Но меня пугает то, что Арион произнёс это с абсолютно серьёзным лицом. Он не улыбается, не усмехается и даже бровью не ведёт. Что само по себе звучит как издевка. Верить в существование Абисса — это одно, но искать сердце Мортема? Я не могу сдержаться: пузырь смеха срывается с моих губ. Он абсурден. Он резко отстраняется от меня, а я сгибаюсь пополам, не в силах сдержать хохот, пока он огрызается:

— Я абсолютно серьёзно.

Пробираясь за ним через обломки, я начинаю смеяться ещё громче. Ну конечно же, он серьёзно. Конечно, ему нужно сердце бога. И не какого-то там абстрактного божества, а самого Мортема. Самого первого врага всех мерроу. Той самой причины, по которой на русалок охотятся и вырезают их в ту же секунду, как мы ступаем на землю. Это настолько грёбаный абсурд, что у меня просто не хватает сил. И в мгновение ока мне становится совсем не смешно.

— Хочешь знать правду о своем драгоценном Абиссе? Хочешь узнать, как всё было на самом деле? — Когда он не отвечает, продолжая шагать вперёд, я с трудом подавляю желание схватить кусок скалы и запустить ему в затылок. — Абисс не был создан человеческим богом, и уж точно не Мортемом. Его создала наша богиня. Вила. Матерь жизни, любви и моря. А та русалка-предательница, которую ты так упоенно ненавидишь? Это фарс, — шиплю я. — Мортем не был обманут ни одной мерроу. Он был одержим Вилой, безумно влюблён в неё, и когда она не ответила взаимностью, он стал карать её за каждого любовника, которого она выбирала. Он был высокомерным, жадным и порочным. У неё просто не оставалось выбора, кроме как…

— Ты ошибаешься. — Арион снова резко оборачивается; кожа на его шее покраснела от гнева. Челюсти сжаты. Даже его крылья напрягаются и подаются вперёд, когда я подхожу слишком близко. Я свирепо смотрю на топорщащиеся перья, бросая им вызов попросту попробовать ударить меня снова. — Мортем был Богом Жизни до того, как его обманула паршивая русалочья тварь. В нашем пантеоне никогда не было никакой богини.

Он выплёвывает это слово, словно проклятие.

Я выдавливаю ещё один смешок, только на этот раз в нём нет ни капли веселья:

— Четыре моря, четыре королевства, четыре бога — люди разделили этот мир на идеальный квадрат. Вот только мир не идеален. Он никогда не был идеальным. Существовало одно единое море до того, как человечество перегородило его своими грёбаными стенами, и было пять богов до того, как один из них погиб. Вила была Богиней Жизни. А затем твой ненаглядный Мортем убил её.

— Бред собачий, — рычит он.

Я вскидываю подбородок, отказываясь отступать:

— Нет, это правда. Мортем пытался захватить власть над Абиссом. Он пытался отобрать всё, что любила Вила, чтобы подчинить это себе — чтобы уничтожить это. Он развязал войну. Он истреблял мерроу. Он превратил Абисс в залитую кровью реликвию прошлого, и у Вилы не оставалось иного пути. Когда она призвала его на встречу у края своей рушащейся утопии, она действительно обманула его. Она вырезала источник его силы — источник его скверны, — потому что думала, что это спасёт всех остальных. Мортем любил её до такой степени, что это причиняло ей боль, чернокнижник, и эта любовь уничтожила весь мир вокруг них. Ты… ты способен это понять? — Мой голос срывается от подавленной боли, от растревоженных воспоминаний. Жуткая тьма непреклонного замка застилает периферию моего зрения, пока я говорю, и мои руки начинают дрожать.

Я тяжело сглатываю, заставляя себя не сломаться:

— Мерроу рассказывают истории о том, как Вила заперла его сердце в проклятом сундуке, чтобы он больше никогда не смог получить доступ к своей силе в полной мере. Чтобы ему осталась только Бездна и ничего, кроме Бездны. Но, перед тем как пасть, он обрушил на мир весь ужас, на какой ещё был способен. Он убил Богиню Жизни и утянул её за собой на дно.

Арион коротко качает головой:

— Этому нет никаких доказательств…

— Какой прок человечеству признавать существование божественной русалки? Какой прок вам знать, что ваш бог — это чистое, грёбаное зло? Вила никогда не вписывалась в человеческую историю, а потому вы просто зарываете головы в песок и притворяетесь, будто все вы произошли от семени святого.

Его рот захлопывается, хотя мышцы напрягаются ещё сильнее — теперь уже не от ярости, а от бессилия. Его глаза почти отчаянно изучают моё лицо, и я знаю это выражение так же хорошо, как саму себя. Он ищет выход.

Вот только пока я не спасу его жалкую задницу от внезапной кончины, выхода у нас нет.

— Твоя версия истории — это вымысел демонов, — наконец произносит он низким, хриплым голосом. — Вы просто выставляете себя героями в этой сказке, как всегда делают злодеи.

— Злодеи?

— Ты прекрасно знаешь, что эти мерроу натворили во дворце.

— Я знаю, что это, скорее всего, было возмездием за то, что вы натворили первыми.

Моя кожа горит, грудь тяжело вздымается. Я свирепо смотрю на него. Он свирепо смотрит на меня. Здесь нет места компромиссам, нет понимания, к которому можно прийти. Его народ — убийцы, а мой народ — мы смогли подняться выше роли жертв, которыми они нас сделали.

Он качает головой, с раздражённым рыком запускает руку в волосы, и его крылья снова напрягаются:

— Ты невыносима, и твои сомнительные теории заговора ничем не помогают.

— Мои теории заговора — это всё, что у тебя есть, чернокнижник.

Эта мысль, кажется, выбивает его из колеи сильнее всего остального. Он прислоняется к треснувшим перилам. Проведя рукой по лицу, он зажимает переносицу и выдыхает.

— Да, — наконец произносит он, чем немало меня удивляет. — Это так. Что бы из этого ни было правдой, я не могу вернуться в Мортию, а у тебя нет ни единого шанса пробраться через любое из королевств с этими грёбаными волосами.

Я упираю руку в бок:

— Что не так с моими волосами?

Он косится на меня краем глаза:

— Они розовые.

— И красивые.

— Они розовые, — повторяет он это слово так, словно оно одно способно утянуть его прямиком в Бездну. — Тебя заметят за милю. Наши жизни связаны. И… — Он снова вздыхает, на этот раз ещё тяжелее. Его взгляд возвращается к моему лицу. — Мне нужно это сердце, Зефира. Нам оно нужно. С его помощью я смогу получить доступ к магии бога. Я смогу разорвать эту проклятую связь и аннулировать долг между нами. Мы оба станем свободны.

Мои глаза сужаются. Удобное решение. Для него. А когда что-то звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой, обычно это ложь.

— Откуда ты знаешь, что это сработает?

— Старейшины, которые нас обучали. Это было частью наших уроков — изучать Мортема до того, как мы создали себя по его образу и подобию. Наши крылья. Наши глаза. Наше телосложение. — Он указывает на каждую соответствующую часть себя, и совсем не удивительно, почему я так сильно его презираю. Он — эхо божественного убийцы. — Мы учили, откуда берётся магия. Считается, что учения чернокнижников были переданы самим Мортемом. Мы получаем к ней доступ через бьющееся воплощение наших душ. Через наши сердца. Сердце Мортема — это не просто сказка, Зефира. Если твой народ тоже слышал о нём — несмотря на разницу в наших историях, — это значит, что какая-то часть этого должна быть реальной.