Босс не знает отдыха (СИ) - Выборнов Наиль Эдуардович - Страница 11

— Что…

— То, — ответил я. — Он жив.

— Жив, но нас к нему не пускают…

— И хорошо, что не пускают, — сказал я. — Сама подумай, что будет, если он увидит тебя в таком платье. Решит, что ты его уже похоронила. Жди меня тут, я поговорю с медсестрами, посмотрю, как он, а потом вернусь.

Я двинулся на пост, остановился возле него. На меня посмотрела немолодая медсестра в белом переднике, взгляд у нее был усталый. Ну, такая работа этому способствовала, особенно в нынешние времена. Каждый день видишь, как умирают люди, а тут еще и Депрессия, радости мало.

— Чиро Терранова, — сказал я. — Как он?

— Терранова… — проговорила она. — Плохо. Удар очень сильный, правая сторона тела у него отказала, и говорить не может.

Значит, в действительности беда. Инсульт с афазией и параличом — это почти приговор в нынешние времена. Медицина сейчас не работает с этим так, как будет потом, когда появились препараты сильные, программы реабилитации и все остальное. Там главное — пережить первые дни, и потом вполне себе есть вероятность, что дублирующие участки мозга возьмут на себя функции тех, что отмирают.

А пока остается только покой и уход. Молодой и крепкий еще может выкарабкаться, вот только Чиро не молодой и не крепкий, а последние полгода еще и пил как рыба. Может быть, и это способствовало, ну и нервное напряжение тоже.

— Мне надо его видеть, — сказал я.

— Посещение запрещено, — ответила она. — Ему нужен покой.

— Мне нужно его видеть, — повторил я. — Меня зовут Чарльз Лучано.

Не могу сказать, что мое имя сработало, как заклинание, но она посмотрела на меня внимательно, после чего поднялась, ничего не говоря, и двинулась по коридору. Я пошел за ней, скоро мы остановились у двери, и она кивнула.

— Только недолго, иначе доктор меня убьет.

— Хорошо, — ответил я и вошел в палату.

Терранова лежал в пустой палате, но на хорошем месте — у окна. Оно выходило во двор, там росло какое-то дерево, и сквозь листву просвечивало солнце, которое падало на лицо Чиро. Хорошее место, если уж лежать в больнице.

Я сделал шаг внутрь и остановился. Чиро выглядел плохо, откровенно говоря. Лицо у него было перекошено — левая сторона жила своей жизнью, а правая провисла. Глаза были открыты, и он смотрел в потолок.

Когда я подошел и встал рядом, он медленно перевел взгляд на меня. И взгляд у него был живой, осмысленный. Хорошо это, потому что он понимает, и так больше шансов на реабилитацию. А плохо по той же причине — он понимает, что теперь калека, и может потерять желание жить. А желание жить в такой ситуации значит очень многое.

— Чиро, — сказал я, взял стул и сел рядом.

Он посмотрел на меня и попытался что-то сказать — рот у него чуть открылся, но из него вышел только тихий неразборчивый звук. Он остановился, и в его глазах мне на секунду показалось что-то нехорошее. Ему больно, даже если он ничего не чувствует. Он ведь всю жизнь решал вопросы, управлял командой, пусть в последнее время у него это и получалось достаточно плохо. А теперь не может произнести ни слова.

— Не надо, — тихо сказал я. — Не пытайся говорить. Я просто немного посижу рядом.

Терранова перестал пытаться что-то сказать и просто посмотрел на меня. Мне почему-то стало очень сильно жалко его. Несмотря на то, что от Чиро в последнее время было много проблем, я не хотел его смерти. А уж такой судьбы так точно.

— Твоя семья здесь, — сказал я. — И Тереза, и все восемь детей. Шумят в коридоре, их сюда не пускают. Я поговорю — тогда пустят.

В его взгляде на секунду что-то изменилось. Улыбнуться он, естественно, не мог, но он вдруг смягчился.

— Я позабочусь обо всем, — продолжил я. — Договорюсь с врачами, пусть тебе дадут лучшего. И сестры тоже будут смотреть, как следует.

Он все так же смотрел на меня. Я не знал, что еще сказать — слов, в общем-то, не было. Я не мог сказать ему «выздоравливай» или «все будет хорошо», потому что он все понимал, и прекрасно осознавал, что то, что с ним случилось — это все. Конец, финиш.

Так что я просто остался сидеть. В общем-то, я сам не понимал, зачем сюда приехал, но он был моим капо. Может быть, ему станет легче из-за того, что босс лично приехал его навестить, не забыл. Все-таки он зарабатывал для меня деньги, как мог.

Я посмотрел на него еще раз, потом поднялся и кивнул.

— О тебе позаботятся. Возможно к тебе придут полицейские и попытаются допросить — молчи. Ни о чем не говори, и тогда твоей семье не придется ни о чем волноваться до конца жизни. Ты это понимаешь?

Он моргнул одним глазом. Понял. Я двинулся на выход и снова оказался в коридоре. Пошел в сторону семьи Террановы, которая все так и стояла.

— Вы здесь весь день собираетесь торчать? — спросил я у Терезы.

— Пока нас не пустят к нему, — ответила она.

— Вас всей толпой не пустят. Останься одна, — я повернулся к старшей и спросил. — Ангелина, ты сможешь позаботиться о всех, пока твоя мать тут?

— Я никуда не поеду, — покачала она головой. — Отец…

— То, что случилось с отцом — это плохо, это трагедия, — сказал я. — Но у тебя куча маленьких братьев и сестер. Вы хотя бы ели сегодня? Тереза?

Я повернулся к женщине, и она покачала головой. Ну что ж, все понятно.

Я запустил руку в карман, вытащил бумажник и достал из него три купюры по десять долларов. И протянул Ангелине.

— Возьми, — сказал я. — Своди братьев и сестер в какое-нибудь кафе, поешьте, а потом езжайте домой на такси. Твоя мама пока побудет тут. Позаботься о них, потом я или Фрэнк приедем, и мы обсудим остальное. Ты теперь главная, Ангелина.

— Но отец еще жив…

— Да, но он сейчас не в состоянии о вас позаботиться, значит придется тебе, — перебил я его. — Возьми деньги и идите. Нам с вашей мамой надо поговорить.

Он посмотрел на купюры в моей руке, потом на мать, и та едва заметно кивнула. Тогда Ангелина взяла деньги, а потом собрала всех своих братьев и сестер, и они двинулись прочь. Мы с Терезой остались одни, если не считать снующих вокруг медсестер.

— Как он? — спросила она, когда дети ушли.

— Плохо, — ответил я. — Он не может говорить, и двигаться тоже. Тебе я скажу честно — шансов на то, что он выкарабкается, очень мало. На то, что сможет когда-то снова заниматься делами, вообще нет.

— Но…

— О вас позаботятся, — сказал я. — Ты же знаешь, мы не бросаем семьи наших друзей. Найдем для Ангелины хорошую работу, если что. Да и твой старший сын — он уже взрослый совсем, сколько ему, пятнадцать? Я могу привлечь его к делам, и тогда…

— Нет, — сразу же заявила она.

— Что нет? — спросил я.

— Он не будет, как вы. Бегать с пистолетом, стрелять, запугивать…

— Тереза, — я выдохнул и посмотрел на нее. — С этим скоро будет покончено, мы уходим в легальный бизнес. Ты не читала, что про меня в газетах пишут? У нас фонд, я покупаю гостиницы, землю. Мне нужны будут управляющие, и он может заняться этим. Никто не говорит о том, что он должен стать, как его отец…

— Но…

— Все, — сказал я. — Иди переоденься, купи себе другое платье, не такое мрачное. А потом зайдешь к нему, поговоришь. Я пока найду кого-нибудь из врачей, договорюсь, чтобы за ним присмотрели, и чтобы тебя пускали в любое время.

Я вынул из бумажника еще полсотни, протянул ей — на платье было более чем достаточно.

— Но ты не должна торчать тут целыми днями, — сказал я. — У тебя дети. Ангелина — хорошая девушка, но одна она не справится. И ради детей вы должны жить. Нуждаться вы не будете, но если ты сама не хочешь, чтобы они пошли по нашим стопам, ты должна воспитать их… Нормальными людьми.

— Спасибо… — проговорила она и взяла купюру. — Спасибо, дон Лучано.

— Все, иди, — сказал я, слегка хлопнул ее по плечу, после чего двинулся обратно в сторону поста. Там как раз появился врач, перекладывал какие-то бумажки, медсестра что-то рассказывала ему.

— Здравствуйте, — поздоровался я. — Доктор…

— Доктор Нильсен, — ответил он. — Джек Нильсен.