Механизатор 82. Том 2 (СИ) - Вершинин Андрей - Страница 12

Отказали четверо.

А потом я пошёл к Гнидину.

Гнидин выслушал меня на крыльце, молча, с ребёнком на руке — младшему у него было девять месяцев, и он его таскал, потому что жена доила.

— Кальсоны, значит.

— Кальсоны. И рубаху. И что дашь.

— Очкарику.

— Ему.

Гнидин переложил ребёнка на другую руку.

— Я пять лет в очереди.

— Знаю.

— И мне за это ничего.

— И тебе за это ничего.

Он постоял, глядя мимо меня на улицу.

— А если он съедет, — спросил Гнидин, — дом мне дадут?

— Нет. Ветврачу.

— Ага. — Гнидин качнул ребёнка. — Ну вот.

И ушёл в дом, и вынес узел: двое кальсон, две рубахи, майку и полотенце.

Кальсоны были ему по росту, то есть коротковатые и широкие, а Веник был на голову выше и вдвое худее, но об этом никто в тот момент не подумал.

В воскресенье к обеду явился Мишка.

Явился он не помогать, а посмотреть, потому что по селу уже шло, что Лыткин третий день таскает по дворам бабские занавески, и Мишка не мог этого пропустить физически.

— Петь.

— Чего.

— Ты чего делаешь?

— Занавеску вешаю.

Мишка постоял, наклонив голову.

— Красиво. — Он обошёл комнату. — А чего они разные?

— Так дали.

— А чего у той дырка?

— К стене.

— Умно.

Он подержал мне стремянку, уронил молоток, наступил на карниз, был отправлен за гвоздями, вернулся через сорок минут без гвоздей и с новостью про то, что у Сорокиной телится корова.

Потом сел на подоконник и стал рассуждать.

— Я вот чего не пойму. Мы ему дом обставляем, чтоб у него дом не отобрали. А если б у него не было дома, мы б ему дом обставлять не стали.

— Не стали бы.

— Ну вот. — Мишка развёл руками. — Значит, лучше не иметь.

— Мишк.

— А что «Мишк». Я логически.

Дробота он привёл с собой, и Дробот за весь день произнёс одно слово.

Слово было «держи», и произнесено оно было в тот момент, когда карниз пошёл вниз, и карниз он удержал, а Мишка нет.

Тропинку топтали пацаны.

Их набралось человек шесть, все с велосипедами, и они за полтора часа сделали от калитки до крыльца такую тропу, будто по ней десять лет ходили за водой. Я им дал рубль на всех, и они его тут же прогуляли в сельпо на лимонад и слипшиеся конфеты.

Трава у крыльца стояла стеной, и её пришлось выкосить.

Косил я сам, литовкой, в воскресенье вечером, по росе.

Литовку мне отбил Семёныч ещё на прошлой неделе, в общей очереди, и брусок дал свой, и я минут двадцать шёл по этой траве от забора к крыльцу и обратно, и трава ложилась ровным валком, и пахло так, как пахнет только в июне и только вечером.

Спина у меня к концу разошлась и стала работать сама.

Это, наверное, звучит глупо, но за все четыре дня беготни, вранья и занавесок это были единственные двадцать минут, когда мне было по-настоящему хорошо. Я тогда впервые за лето подумал, что сенокос уже скоро, и подумал об этом с удовольствием, как думают про отпуск.

В понедельник мать варила в чужом доме щи.

Идея была моя, а исполнение целиком её, и она вошла в него с такой основательностью, что к обеду я перестал понимать, кто там кому помогает.

— Печку с утра топить, — распоряжалась мать. — С шести. Чтоб к двенадцати дух устоялся.

— Марфа Ивановна, а если они утром приедут?

— Не приедут утром. Они в район сперва заедут, потом в Новосёлово, а к нам после обеда. — Мать поставила чугун. — Они всегда так ездят.

Она принесла с собой не только капусту.

Она принесла кринку, полотенце, две тарелки с щербинками, кружку, солонку деревянную и половник, и всё это разложила и расставила так, чтобы выглядело обжитым: тарелки не в стопке, а одна в раковине; полотенце не свёрнутое, а брошенное на спинку; кружка на столе недопитая.

— Мам, ну кружка-то зачем.

— Затем, что если всё чисто убрано, значит, не живут. — Она отступила, посмотрела и передвинула кружку на два сантиметра. — Живут — это когда не убрано, но и не свинарник.

Нина стояла рядом и смотрела на неё как на профессора.

Они с матерью сошлись за один день, чего я не ожидал.

Мать её к вечеру уже звала Ниночкой, учила закрывать огурцы и рассказывала про свою свекровь, а Нина слушала, задавала вопросы и один раз засмеялась так, что мать засмеялась тоже.

Веник в это время топил и копал.

Яма у него была уже метра на полтора, стенки вертикальные, ровные, и по краю он выложил вынутую землю в аккуратный вал. Копал он теперь правильно — я один раз показал, и больше объяснять не пришлось.

Вечером он вылез, умылся и объявил:

— Мне выделили шкаф.

— Какой шкаф?

— В конторе. Под документацию по охране труда. — Он вытирал очки. — Там уже что-то лежит. Бумаги с семидесятых годов, судя по датам. Я разберу, когда будет время.

— Не будет у тебя времени.

— Будет, — ответил он.

Вечером в понедельник я их натаскивал.

Мы сидели втроём за столом в их доме, при остывающих щах, и я объяснял, что будут спрашивать и что надо отвечать.

Спрашивать должны были три вещи: когда вселились, как дом и есть ли претензии.

— Вселились шестого. Не «шестого приехали», а «шестого вселились». Живём с шестого. Ни одной ночи не пропустили.

— Хорошо, — кивнула Нина.

— Дом хороший.

— Дом хороший.

— И не просто «хороший», а с подробностью. Люди верят подробностям, а не словам.

Нина подумала секунды две.

— Потолки высокие, окна на юг. — Я в первую ночь плакала, а наутро вышла и обалдела.

Я на неё посмотрел.

Она это выдала не задумываясь, готовым куском, с интонацией и с паузой в нужном месте, и я даже не сразу нашёлся что ответить.

— Вот так, — сказал я наконец. — Ровно так.

— А про воду?

— Про воду скажешь как есть, но весело. Если про недостаток сказать весело, его записывают как мелочь.

— Носим с колонки, я даже похудела, — предложила Нина.

— Годится.

Тогда я повернулся к Ганину.

— Эдуард. Ты когда вселился?

— Шестого июня.

— А ночевал где?

Он снял очки.

— Восьмого, девятого, десятого и далее — у Мокеевой Дарьи Тимофеевны. В связи с болезнью жены.

— Я тебя не про это спросил.

— Вы спросили, где я ночевал.

— Эдуард.

— Пётр Сергеевич. — Он положил очки на стол и потёр переносицу. — Я понимаю, что от меня требуется. Я не отказываюсь помогать. Я вам совершенно честно говорю: если человек в форме задаст мне прямой вопрос, я на него отвечу так, как есть. Это не убеждение. Я просто не умею иначе — я пробовал, у меня получается хуже, чем если сказать правду.

Мы помолчали.

— Ладно, — сказал я. — Тогда молчи.

— Если ко мне обратятся напрямую…

— Тогда отвечай коротко и про технику. Про трубы, про уклоны, про что хочешь. Просто не открывай рот первым.

— Хорошо.

Нина в это время собирала со стола и на нас не смотрела.

Собирала она медленнее, чем нужно.

Комиссия приехала во вторник в четвёртом часу, на двух машинах.

Приехало пятеро.

Возглавлял инспектор райисполкома по фамилии Гундарев — грузный мужчина лет пятидесяти, в рубашке с короткими рукавами, с портфелем и с тем выражением лица, какое бывает у человека на четвёртом объекте за день. С ним женщина из того же отдела, Тамара Игнатьевна, худая, в очках на цепочке, с блокнотом. С ними Аркадий Павлович, Гаврилыч и ещё один.

Ещё один был из ПМК.

Я его увидел последним, когда он вылезал из второй машины, и у меня внутри что-то опустилось.

Он был молодой, лет тридцати, в галстуке, и в руках у него была папка. Приехал он не по вводу жилья. Приехал он потому, что в ПМК номер четыре тринадцатого июня поступил заказным письмом акт на девятнадцать пунктов.

Всё это стадо пошло по тропинке к крыльцу.

Тропинка держалась. Герань стояла на всех трёх подоконниках, а из трубы шёл дым, потому что мать топила с шести утра, и на плите доходили щи, и запах из открытой двери был такой, что Гундарев ещё от калитки повёл носом.