Сестры - Джонсон Дейзи - Страница 8

Вот оно, сказала Сентябрь так громко, что все люди в магазине повернули головы, и мама рассмеялась и закружилась на истертом дощатом полу.

На следующий день Лили мне попадалась повсюду. За соседним столиком в обед, когда она водила ложкой по подносу, глядя по сторонам. В туалете, когда мы разминулись перед зеркалом, и ее плечо прошло в миллиметре от моего. После полудня было плавание. Училка запаздывала, и мы сидели на краю бассейна и ждали ее. Там же был Райан со своими друзьями, в плавках в красный горошек, кожа да кости, с плавательными очками, сдвинутыми на макушку. Сентябрь нервно замычала, реагируя на его громкий голос, когда он понарошку подталкивал другого мальчика к воде. Я смотрела. На его улыбку с ямочками и длинные волосы, на его быстрые движения. И не только на это. Я подмечала его очертания, скрытые плавками, цвет его сосков, черные волосы под мышками, красные точки, иногда выскакивавшие у него на подбородке. Его особость, его органичность. Сентябрь свистела, пока я не повернулась, и тогда моргнула мне. Я пялилась на него. Из-за плеча Райана – словно кровавая луна – на меня смотрела Лили.

Пришла училка с упоротым видом и попросила нас протянуть из конца в конец бассейна разделительные веревки. Я была рада не сидеть на месте. Я чувствовала, как взгляд Лили буравит мне затылок. Я отвязала веревку в дальнем конце и потянула вдоль кафельного бортика. Следя за ногами, избегая канавок, забитых пластырями и волосами, от которых у меня внутри все опускалось. В другом конце возник шум, какое-то волнение, но я не подняла взгляд. Я думала о Райане. Кто-то вдруг прошел рядом, слишком близко. Меня пихнули, и я упала, запутавшись лодыжками в веревке, в воду и вбок, задев край бассейна.

В медпункте было так чисто, что голова моя наполнилась белой пустотой. Я думала о развевающемся золотом платье мамы и о том, как вода помутнела, словно «Кровавая Мэри», и еще о кусочках, составлявших Райана. Может, я могла бы остаться в медпункте. Сентябрь ходила кругами, пиная пол и разглядывая плакаты на стенах.

Глянь на нос этой женщины, сказала она. Тут сказано, его сточил кокаин.

Медсестра вошла в кабинет и закрыла дверь. Сентябрь тырила пластыри и пузырьки антисептика из шкафов. Передо мной маячили черные полоски на дне бассейна. Сентябрь подошла и, прижав лицо к моему, стала бормотать чепуху мне на ухо.

Потом возникла мама, ворвавшись через дверь, в руке ключи от машины, волосы растрепаны и мокрые на концах, пальцы измазаны краской. Она схватила нас и прижала к себе.

Что случилось? Она спросила это один раз и потом еще в машине. Но я не стала говорить, а Сентябрь и подавно, даже если бы я этого хотела. Сентябрь ни в ком не нуждалась. Я понимала только, что, если бы мы ей сказали, стало бы еще хуже. Взрослые не понимали. Взрослые забыли, что значит на самом деле бояться. Я поймала ее взгляд в зеркале заднего вида.

Дома она сняла одеяла и устроила для нас крепость на диване, и отослала Сентябрь в кухню, делать тосты с сыром. Она примостилась на краю дивана и посмотрела на меня. На лице у нее был уголь.

Я знаю, что случится, сказала она.

Это было не то, чего я ждала. Я сидела очень тихо и слушала, как Сентябрь гремит посудой на кухне. Я ждала, чтобы она вернулась. Она должна знать, что сказать.

Я знаю, что случится, сказала мама, если оставить это как есть, и Сентябрь разозлится.

Она прижала пальцы к моему виску и стала гладить натянутую кожу. Я прислонилась головой к ее брюкам, от которых пахло графитом и черным кофе. Она завела нас с мужчиной, которого боялась, хотя не говорила нам почему. Бывали месяцы, когда она почти не разговаривала, только часто прижималась к нам, заказывала еду с доставкой, принимала ванны по полдня. Бывали месяцы, когда она говорила нам, что живет в печали цвета ржавчины и кожи.

Я потерла между пальцев ткань ее брюк, открыла и закрыла рот. Мне было нечего сказать. Я не собиралась признаваться, что Сентябрь будет драться с ними, если придется, и что я буду рада этому. Я задумалась в тот момент, каково это – быть матерью детям, которые в тебе не нуждаются.

Вошла Сентябрь, громко топоча, лыбясь с полным ртом сыра.

Тем вечером Сентябрь договаривала за меня предложения, очищала нам апельсины. Иногда я протягивала руку, чтобы сделать что-нибудь самой, но она свистела и шлепала меня по руке, а затем поворачивала кран или наливала в чашки горячий шоколад. Мы приютились в нашей диванной крепости, и она заснула, умотавшись, в девять часов, положив голову мне на колени, и свет от телика окрашивал ее лицо зеленым. И вот тогда пришло сообщение.

«Видел, как ты уходила сегодня. Волновался. Ты ок?»

Номер был мне незнаком, потому что я не знала никаких номеров, кроме маминого и нашего общего с Сентябрь. Я держала телефон, глядя на сообщение, и ждала, чтобы Сентябрь проснулась и сказала мне, что делать. Я не знала, кто это мог быть. Мы ни с кем не дружили в школе, избегали любых контактов. Мама единственный раз добилась для нас приглашения на одну вечеринку, когда нам было по семь, и это кончилось катастрофой, потому что Сентябрь отрезала косу одной девочке. Я не могла представить, кому могло быть дело до того, что я ушла домой раньше.

«Кто это?» – написала я в ответ.

Ответ пришел немедленно. Я стукнула зубами.

«Райан, – а затем смайлик. – Это Июль?»

«Да», – ответила я, после чего бросила телефон на диван экраном вниз, чтобы не видеть. Уже тогда, сама не своя от мрачного возбуждения, обуреваемая чувством вины за любое действие – не говоря о таком – без Сентябрь, я задумалась, а что, если это не он. Но той ночью в постели – Сентябрь спала в другой части комнаты – я отвечала на стабильный поток сообщений. Я уверилась, что это его слова, что в них есть что-то неподдельно Райановское, и это не мог быть никто другой.

Он писал: «Ты хорошо плаваешь. Я тоже люблю плавать, может, как-нибудь пойдем вместе».

Он писал: «Твоя сестра внушает страх! В хорошем смысле».

Он писал: «Нам надо больше общаться в школе».

Часов в пять утра он написал: «Надо поспать. Увидимся через 4 часа!»

Это было первое сокращение, что он использовал, и я так обрадовалась.

На другой день в школе я смотрела на него, ища знаки приязни, но, если он и подавал их мне, я не замечала. На матеше он передал мне лист бумаги и как будто улыбнулся. За обедом он позволил мне взять последний кусок яблочного пирога. Сентябрь потянула меня за волосы, но ничего не сказала.

4

Мама в золотом платье и красных туфлях, взятых у подруги. Сентябрь укладывает мне волосы, чтобы они лежали ровно по всей голове. Я надела платье с карманом и положила туда телефон. Мама так нервничала, что накрасила губы неровно, и Сентябрь пришлось стереть помаду салфеткой и накрасить заново самой. Мы шагаем по городку, с большим зонтом над нами троими, Сентябрь тычет локтем мне под ребра. Запах маминых духов. Сияние книжного магазина впереди, дверь открывается, и квадрат света ложится на тротуар. Мы залпом опрокидываем бокалы просекко, словно наперегонки.

На обложке новой маминой книги нарисованы мы с Сентябрь: она держит компас, а я за ней со старинным фонарем. Мама вставляет нас в свои книжки, сколько я себя помню. Сентябрь всегда нравилось, как она могла указать на книги в витрине и сказать, что мы там есть. Меня это всегда смущало. Мне не нравилось, что с обложки таращится моя физиономия, не нравилось чужое внимание, направленное на меня, словно дротик, как люди шептались, завидев нас в книжных или на маминых мероприятиях. Когда мне было пять, я ревела и ревела, пока мама не сказала, что не будет рисовать меня год, и тогда она стала рисовать одну Сентябрь – как она взбирается на дерево или ныряет в школьный бассейн, чтобы найти ключ, упавший на дно, и открыть закрытую шкатулку. Однако через год мама снова стала рисовать меня, и я почувствовала – только на этот раз молча – то же самое.