Фронтовая бригада "Огонек". Дилогия (СИ) - Шиляев Юрий - Страница 3

Он пошел, было, прочь, но остановился, оглянулся и сказал:

— Хорошая песня. Очень хорошая. Правильная. Никогда раньше не слышал.

Политрук, было, пошел дальше, но тут же вытянулся по стойке смирно и, приложив руку к фуражке. Он попытался крикнуть, но голос сорвался в середине фразы:

— Здравствуйте, товарищ генерал!

И тут же кто-то рядом произнес:

— Товарищ Рокоссовский, вы же под следствием? Как вы тут?..

Я повернул голову — с трудом, но получилось. Рокоссовский был поджарым, улыбчивым человеком. Внешность благородная, даже, пожалуй, аристократическая: брови вразлет, нос прямой, глаза ясные, подбородок крепкий, улыбка заразительная.

— У вас устаревшая информация, — ответил он раненому, вспомнившему о «следствии». — Давно со всем разобрались, еще год назад. Выздоравливайте, товарищи!

И пошел вперед. Политрук Корзунов, было, последовал за ним, но остановился. Он оглянулся и погрозил мне пальцем: типа, я тебя помню. Ну-ну…

Почему-то вдруг стало смешно…

Я много читал в своей прошлой жизни, залипну в интернете, в АТ, и читаю, читаю… Про попаданцев особенно: попал такой в жопу мира и словил кайф — драконы, мамонты, товарищ Сталин…. А главгер направо-налево подвиги совершает, крошит супостатов…

На самом деле все не так. Когда испытываешь это на своей шкуре, все совсем не так. Абсолютно…

Я попытался сесть. С пробитой башкой и простреленным плечом… Получилось с трудом. Актовый зал…

Рядами кровати…

На кроватях раненые…

Запах крови. Запах гниющего мяса. Гангрена у парня на соседней кровати….

Запах немытых тел…

Почему начал смеяться? Потому что так не бывает! Ну не бывает так!

Нервное, не иначе…

Тихое хихиканье перешло в громкий смех. Потом в рыдание.

Херня какая-то…

Попаданец должен подвиги геройствовать, побеждать всех направо и налево. А я блин… плачу…

— Тихо, тихо, сынок, — большая, сильная рука охватила меня за плечи и уткнула в грудь — шестого размера, не меньше. — Тихо, малыш, тихо…

— Зинаида Ованесовна, вот валерьянка… — ещё один голос — нежный, шепчущий.

— Давай сюда, Зоенька, — и холодное стекло у рта.

Я стукнул зубами о край стакана.

— Пей, пей, малыш, — послышался добрый голос. — Ложись, давай на подушку.

— Не бывает так, — я всхлипнул.

— Не бывает, — согласилась женщина. — Не должно быть. Детей на войне вообще не должно быть. Тебе лет-то сколько, сынок?

— Не знаю, — я хлюпнул носом.

Женщина подала платок — самый обычный, с полосками по краям. Высморкался. Утерся.

— Это правда война? — тупейший вопрос, но что брякнул — то брякнул.

— Правда, — ответила санитарка. — Ты поспи. Я тебе колыбельную спою, — сказала она и на самом деле запела:

— Среди кустов смородины, среди сухих ветвей, свила синичка гнездышко и вывела детей. Однажды поздно вечером летит она домой, вдруг выстрел раздается, взвилась она стрелой. Упала возле гнездышка, головкой повела, взмахнуть хотела крылышком и тихо умерла. Пищат птенцы лохматые, все маму ждут домой, но нет теперь их мамочки, их мамы дорогой…

— Тетя Зина, и так страшно, а вы еще песни такие жалостливые поете! — воскликнула медсестра помладше и заплакала.

— Страшно, Зоенька, когда детей воевать заставляют, — Зинаида Ованесовна кивнула в мою сторону. — Совсем ребенок, — она покачала головой и сердито поджала губы.

— Колоратурное сопрано… — зачем-то пробормотал я и заснул: крепко, будто провалился куда.

Успел только услышать:

— … было когда-то…

Проснулся как от пинка. Нащупал на тумбочке очки, надел. Похоже, рефлекс у парня…

Во рту сухо, мочевой под завязку. С трудом сел на кровати, нашарил ногами тапочки, пошел. — медленно, опираясь о спинки кроватей.

— Куда вы? — услышал вопрос.

Голос знакомый, нежный.

— Я вам сейчас утку принесу, — предложила медсестра.

— Еще чего не хватало, — проворчал я.

Девушка сидела за столом, положив голову на руки. Дремала, пока меня нелегкая не вынесла.

— Вы спите, — я вдруг вспомнил, как к ней обращалась пожилая санитарка и добавил:

— Спите, Зоенька. Просто скажите, где здесь туалет?

— Сейчас прямо, там коридор, вторая дверь, — пробормотала девушка и, перекинув толстую косу на плечо, снова опустила голову на руки.

Коридор обычный, школьный, панели покрашены синим, сверху побелка. В туалете раковина, над ней зеркало.

Твою ж дивизию!!!

И угораздило же меня попасть в такого цыпленка⁈

Тонкая шея, веснушки на курносом носу, уши большие, оттопыренные, ресницы белесые, брови вообще не просматриваются. И на вид лет пятнадцать. Что там политрук говорил? Первый курс консерватории? Ну-ну, видимо, только первый курс закончил… И сразу в Восьмую дивизию народного ополчения. С корабля — и на бал. Точнее — наоборот. От скрипки — к трехлинейке.

Смотрел на свое отражение в зеркале и понимал, почему Зинаида Ованесовна мне колыбельную спела. Внешность такая, что все материнские инстинкты на раз-два будит. Кстати, отчество у нее армянское. Акцент — неуловимый, но есть. И голос… Колоратурное сопрано. Явно не мое выражение.

Коля Шестаков, мальчик из интеллигентной семьи…

Откуда я это знаю?

Воспоминания Коленьки хлынули сразу же, стоило только увидеть свое (его?) отражение в зеркале.

Мать — учительница музыки. Отец — главный инженер Наро-Фоминской прядильно-ткацкой фабрики. Бабушка с материнской стороны преподавала вокал в Московской консерватории. Её мнение и было главным, когда перед Колей встал выбор профессии. Хотя — девять лет музыкальной школы по классу скрипки и абсолютный слух — тут и выбирать-то особо не пришлось.

Пацан явно ботаник…

Сомневаюсь, что это нежное личико когда-нибудь украшали синяки. Не тот типаж, чтобы драться, хулиганить, дергать девочек за косички.

Я повернулся одним боком, другим, потер подбородок рукой. Бриться недавно начал, еще нет нормальной бороды — так, три щетинки в два ряда. Но восемнадцать точно есть, иначе бы в ополчение не взяли.

Ладно, что есть — то есть. Будем жить дальше, а, Коля Шестаков?

Я вернулся в актовый зал.

Медсестра все так же спала, уронив голову на руки.

Нашел свое место. Лег на кровать, положил руку на глаза.

Сорок первый год.

Восьмая дивизия народного ополчения.

Когда восьмую дивизию раскатали практически в землю немцы? Я ведь читал об этом. Точно помню, что читал.

Ржевско-Вяземская линия обороны. Там стояла восьмая дивизия народного ополчения. И если я не ошибаюсь, то сейчас октябрь. Точно помню, что восьмого октября восьмая дивизия перестала существовать. Или шестого? Не суть важно.

В народное ополчение шли все — студенты и преподаватели Московского университета, писательская рота там же была, консерватории — Коля оттуда. Вояки еще те. Жалко людей. Шли на голом энтузиазме. Шли защищать Родину.

Коле повезло — машина, на которой его (меня?) вывезли с поля боя, явно была последней, которой удалось прорваться из окружения. Там, под Ельней, полегли почти все.

В мое время, в две тысячи двадцать шестом году, про войну читать особо не любят — типа, тяжело, нет позитива, и вообще после долгого рабочего дня и длинных пробок не то чтиво. А как жить во время войны?

Это мне предстоит узнать.

В госпитале провалялся неделю. Парень на соседней кровати — тот, с ампутированной ногой — умер. Его место осталось свободным. Медработники иногда занимали кровать — передохнуть, подремать. Точнее — санитарка, та, что постарше. Медсестричка — та вообще старалась к этому месту не подходить.

— Зинаида Ованесовна, примета плохая — после покойника спать, — предостерегала старшую товарку молоденькая девушка с косой. — На этой кровати все, кого ложили, умерли. Может, убрать ее? Несчастливая кровать.

— Причем здесь кровать? — возражала ей Зинаида Ованесовна. — Это люди несчастливые. Кому эта война понадобилась? Жили — не тужили, и вот на тебе…