Фронтовая бригада "Огонек". Дилогия (СИ) - Шиляев Юрий - Страница 13

Я повернулся и быстро взбежал по ступеням к дверям. Подумал, Михалыч — просто идеальный источник информации. Гараж особого назначения — место, где работают люди, которые знают, какой начальник куда едет, о чем говорит, и — главное — с кем говорит. Но сомнения он во мне заронил: а действительно, кто ты такой, настоящий Коля Шестаков?..

Нет, дело тут не в Корзунове и его запутанных семейных тайнах, отнюдь. Дело в том, что я, попав сюда, в это время, сначала чувствовал себя виноватым за этого мальчика — с того самого момента, как увидел свое новое отражение в зеркале, там, в госпитале. А дальше просто переключился на текущие события. Не плыл по течению — нет! — скорее, нырнул в бурлящий поток. И не нашел в себе сил, прочесть письма настоящего Коли Шестакова, каждый вечер обещая себе, что сделаю это завтра.

Михалыч своими подозрениями просто напомнил мне, в каком я времени. О том, как быстро разбираются при товарище Сталине с любым подозрением, он тоже напомнил. Надо будет очень осторожно обращаться с темами для концертов. Особенно — с разговорным жанром…

И обязательно прочесть письма. Внимательно. Может, подстегнут Колины воспоминания. И я не буду сопоставлять куски его жизни, как мозаику? Контузия и частичная амнезия после нее — объяснение почти нормальное. Но в том-то и дело, что «почти».

Есть еще один момент, о котором я совсем забыл. Даже больше — просто не считал это важным. Уже «поторопил» два произведения: «На позицию девушка» и, особенно, «Жди меня и я вернусь». А ведь сразу после войны, как я помню по прочитанным в той жизни воспоминаниями мемуарам, разгорелся настоящий скандал, даже больше — целая серия скандалов, вызванных выяснением авторства песен, звучащих во время войны из каждого репродуктора и из каждого радиоприемника. И, кстати, в большинстве своем, ставших народными.

Основная причина скандала была в разнице вариантов текста одной и той же песни. Были вроде бы реальные авторы, и были те, кто делал песню действительно народной. Взять тот же «Синий платочек». Довоенная песня, но во время войны ее исполняли в десятке вариантов. А песня «Волховская застольная»? Я читал, что исполнителям пришлось очень долго доказывать, что эта песня не имеет ничего общего с песней «Наш тост». Текст «Волховской застольной» написал бывший шахтер, простой боец Красной армии, Матвей Косенко. А вот корреспондента Павла Шубина, обработавшего эту песню и опубликовавшего в газете, едва не посадили, вменив в вину то, что он, якобы, выбросил из песни слова «…Выпьем за Сталина»…

Ладно. Будем с этим разбираться позже. В любом случае, подавать «заявки на авторские права» я не собираюсь. Желающих примазаться к величию народного творчества, народной души, будет и без меня огромное количество. Вспомнить хотя бы того же Арсения Тарковского, пытавшегося присвоить «Волховскую застольную»…

А письма надо прочесть, причем сразу же.

Но когда я поднялся на второй этаж, про письма даже не вспомнил. На общей общежитской кухне стоял шум. Что-то гремело, стучало, хорошо поставленный голос Зинаиды взлетал крещендо.

Дверь из нашей комнаты отворилась, в коридор вышел Вова с мешком на плече.

— Вова, ты куда опять прешь? — притормозил его. — Помедленнее, у тебя два фингала уже есть, третий некуда влепить будет, если опять в дверной проем не впишешься.

— А я на кухню! Кашу будем варить! Дядя Ёся сказал, что завтра хлебушек будем печь, — радостно улыбаясь, сообщил он мне.

Я поспешил за ним.

На кухне пахло чем угодно, только не пищей. Было видно, что здесь давно никто не готовил, но сейчас на двухкомфорочном керогазе стоял большой армейский котелок: нечто среднее между автоклавом и скороваркой, крышка откинута, слышно бульканье кипящей воды. Зинаида Ованесовна, увидев Вову с мешком, только головой покачала:

— Вова, я просила тебя в чашку набрать гречки, а не тащить весь мешок.

Вова осторожно положил мешок на длинный, обитый жестью, стол и похвалился:

— А я весь мешок могу принести! Я сильный!

— И таки, видимо, весьма голодный, — усмехнулся Иосиф Самуилович. — Профессор Семашко неоднократно подчеркивал, что правильное питание способствует росту творческой активности. И особенно оно необходимо людям творческой профессии. То есть, нам с вами.

Он быстро открыл мешок, быстро набрал чашку гречневой крупы, быстро высыпал в бачок. Повторил. Потом лотно прикрыл крышкой, но завинчивать винт не стал.

После этого настройщик посмотрел на часы.

— Таки у нас есть время для песен? — полувопросительно произнес он. — Гречка варится пятнадцать минут. Потом еще пять минут для тушенки. Можно спеть что-нибудь душевное.

— Какую именно песню вы хотите услышать? — поинтересовалась Зинаида Ованесовна.

— Застольную, — хитро улыбнулся старый настройщик. — Вы про хлеб песни знаете? Потому что мы его будем сегодня выпекать в большом количестве. Коля, прошу тебя, там мне должны были принести кое-что, — буква «Ч» у Иосифа Самуиловича звучала четко, слова с этой буквой в его произношении не имели даже малейшего намека на звук «ш», часто используемый для замены в разговорной речи; его «Ч», скорее, звучало так: «ЧТ». — Коля, сходи, спроси у дежурного был ли мне презент? Таки, должны были оставить у него.

Я кивнул. Что уж там опять выкружил для нашей агитбригады ушлый еврей, я не знаю, но готов к любым сюрпризам — так я думал, спускаясь по лестнице.

Оказалось, совершенно не готов. Уже осталось вывернуть в небольшое фойе перед входной дверью, где находился пост дежурного, как раздался громкий хлопок, потом звук удара, потом звон осыпавшегося стекла, потом по коридору поплыл запах — кислый, похожий на запах браги. Да ну неужели⁈ Дядя Ёся вроде не выпивоха…

Но все оказалось гораздо фееричнее: дежурный стоял над десятилитровой флягой и обтекал — в самом прямом смысле слова. Его лицо, одежда, стол за его спиной, бумаги на столе, стена справа, входная дверь — все было облеплено бурыми ошметками. Дежурный стоял спиной к возможным посетителям и входной двери, пытаясь отлепить тянущиеся шматки неизвестной «субстанции», похожей на жидкую пенящуюся резину, от своей физиономии. Они длинными нитями тянулись за руками, свисали бурыми подтеками с бровей, стекали с лица на одежду.

За его спиной находилась дверь в кабинет коменданта, стекло в которой теперь надо будет менять. Комендант, открыв дверь с пинка, пулей вылетел в фойе. В руках он держал крышку от фляги.

— Это что такое⁈ — взрычал он, замахиваясь крышкой на дежурного.

Рев его был настолько громким, настолько яростным, что все, кто находился в общежитии, поспешили «на помощь».

Я мысленно поблагодарил Бога за то, что не спустился сюда буквально на одну минуту раньше, иначе бы сейчас «обтекал» рядом с несчастным дежурным. Я подошел к столу, мазнул пальцем по луже густой, бурой пены, поднес к лицу, понюхал. Потом лизнул. По консистенции и вкусу это похоже на забродившее тесто для оладий.

— Хм… Солод, ржаная мука точно, сахар, кажется, патока… Если не ошибаюсь, то это что-то вроде закваски, — предположил я. — В принципе, очень питательно.

— Кто⁈ Я спрашиваю, кто разрешил⁈ — заорал комендант, топорща усы.

— Таки никто не разрешал трогать чужие вещи, — из-за моей спины вынырнул Иосиф Самуилович, следом за ним появился Вова. — Разве юношу не учили, что нельзя трогать чужое?

— Ты⁈ — комендант, казалось, сейчас взорвется от ярости.

Не найдя слов, он запустил в Иосифа Самуиловича крышкой от фляги.

Еврей пригнулся, а Вова среагировал мгновенно: отбил крышку обратно, как баскетбольный мяч. Комендант такой молниеносной реакцией не обладал, он отшатнулся от летящего ему прямо в лицо предмета, зацепился за что-то ногой, потерял равновесие и рухнул на спину. Крышка благополучно вернулась в кабинет, «добив» остатки матового стекла.

— Ой-вэй! — всплеснул руками наш дядя Ёся. — Сколько сил впустую, сколько сил! Это самая лучшая хлебная закваска в Москве! А ведь я за ней имел обратиться к таким людям, таких занятых людей побеспокоил! Самого профессора Когана потревожил, а Всеволод Михайлович, таки, страшно подумать, директор Института питания. Я тоже не какой-нибудь шлимазл, но где я, — Иосиф Самуилович опустил ладонь на уровень своего плеча, — и где он! — ладонь поднялась вверх и остановилась на уровне его уха.