Желанная варвара (ЛП) - Диксон Руби - Страница 4

Он еще слишком мал, чтобы я могла думать о том, чтобы отдать его кому-то другому, даже если это Анна с двумя желтыми косичками и маленьким круглым животиком. Я пока не готова расстаться со своим малышом. Мне кажется, что я прижимаю Аналая к себе на несколько часов, и по мере того, как я это делаю, спокойствие, которое дарила мне Мэйлак, улетучивается, и я остаюсь наедине со своими мыслями.

Я думаю о Золайе и о том, беспокоится ли он обо мне. Не забывает ли он о том, что нужно есть как можно больше, потому что он отвлекается, желая все успеть, и забывает позаботиться о себе. Чинит ли ему кто-нибудь ботинки… и если это так, то мне нужно выцарапать ей глаза. Я знаю, что он никогда не посмотрит на другую женщину.

Но это не значит, что она не может смотреть на него. И мой Золай красивый. У него красивые длинные черные волосы, которые он заплетает в небрежную косу, длинные рога и сильные, резкие черты лица. Когда он улыбается, у меня захватывает дух.

Что я буду делать, если он не вернется в ближайшее время?

Что, если я рожу этого ребенка, пока его не будет?

Боже, что, если он не вернется еще полгода? Что, если Вероника и Аштар решат какое-то время не навещать нас? Мелкие тревоги начинают накапливаться, пока у меня не сжимается грудь и не начинают покалывать пальцы.

Затем глупые тревоги наваливаются на другие.

Что, если Аналай прав, и он найдет отклик у Анны, и это произойдет быстрее, чем кто-либо думает, и тогда у меня никого не останется? Что, если я останусь одна навсегда? Что, если Золай встретит другую женщину и поймет, что от его второй половинки слишком много хлопот, потому что она все время плачет, страдает от беспокойства и нуждается в постоянном утешении?

Что, если, пока его не будет, он поймет, что не любит меня так, как я люблю его?

Глупые-преглупые слезы снова текут по щекам, и, прежде чем я успеваю разрыдаться прямо на своего спящего сына, я высвобождаюсь из его объятий и выбираюсь из постели. Я снова укрываю его одеялом и стараюсь не улыбаться, когда он засовывает большой палец в рот. Я знаю, он слишком взрослый, чтобы так спать, но у меня не хватает духу вырвать это у него изо рта. Пока он еще мой малыш.

Я, однако, в полном замешательстве. Я ставлю чай на огонь — он еще теплый — и выпиваю его залпом как можно быстрее. В нем есть успокаивающий элемент, и сегодня вечером я могу выпить столько, сколько смогу. Я прикрываю огонь, положив одну руку на живот, а затем закутываюсь в свои меха и смотрю в потолок, стараясь не заплакать.

Золай. Мой Золай. Я скучаю по нему так сильно, что это ощущается как физическая боль. Я знаю, если бы он был здесь, он помог бы мне успокоиться, как всегда. Он держал бы меня за руки и заставил говорить о моих страхах. Убедил бы меня, что все в порядке, и обнимал бы меня, пока худшее не пройдет. Когда он рядом, это всегда помогает. Может быть, это нежное прикосновение его губ к моим расслабляет мой мозг, но с его уходом все мои тревоги словно вернулись.

Я смотрю на спящего Аналая. Он хотел рассказать мне о том, как мы с его папой познакомились.

Я не могу говорить о Золайе в тяжелые тревожные дни, потому что это причиняет слишком сильную боль. Но, может быть, мысли о нем помогут. Поэтому я закрываю глаза и представляю его лицо, пытаясь вспомнить, как я увидела его в первый раз…

Глава 2

АРИАНА

Восемь лет назад…

— Ты чувствуешь это?

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на женщину, сидящую рядом со мной на снегу. Ее глаза — теперь ярко-голубые — широко раскрыты, и она прижимает руку к груди.

— Я почти уверена, что чувствую, как моя шевелится, — говорит она и с трудом сглатывает. — Это так отвратительно.

Эта мысль приводит меня в ужас. Я прикладываю руку к груди, но ничего не чувствую. Могло быть и хуже. Что, если у меня что-то не в порядке? От этой мысли мое тело ноет, и мне приходится прикусить нижнюю губу, чтобы не разрыдаться вслух. Я уже достаточно выплакалась за последний день или около того, до такой степени, что другие «пленники» начинают коситься на меня.

Я ничего не могу с собой поделать. Кажется, я просто не могу перестать плакать.

Я думаю, что это оправданно. Я думаю, что, оказавшись на Ледяной планете в одиночестве, если не считать других похищенных человеческих женщин и больших синих парней-инопланетян, я могу плакать часами напролет. Здесь ужасно. Здесь очень холодно. Я из Джерси, так что снег мне не в новинку, как некоторым здешним южанкам, но в Трентоне так холодно не бывает. Этот пронизывающий до костей холод заставляет меня задуматься, согреюсь ли я когда-нибудь снова. Не помогает и то, что эти парни разгуливают в леггинсах или набедренных повязках. Для них здесь совсем не холодно. От этого я плачу только сильнее.

Это были тяжелые сутки. Последнее, что я помню, — как заснула над учебниками, а когда проснулась, группа незнакомцев сообщила мне, что меня похитили инопланетяне и теперь я застряла на зимней планете. Что еще хуже, мне нужно завести паразита, иначе я умру, и паразит сам подберет мне пару.

Меня не так волнуют паразиты или спаривание, как идея — никогда не возвращаться домой. Здесь явно нет аптеки. Местные жители, похоже, носят кожу и мех, а это значит, что здесь нет технологий. Если технологий нет… это означает, что я никак не смогу получить свои успокаивающие препараты, которые помогут мне справиться с этим.

И, о боже, нужна ли мне доза Ксанакса прямо сейчас? Даже просто держать в руках пузырек с таблетками и знать, что они у меня под рукой, помогло бы. Зная, что таблетки забыты для меня навсегда, смогу ли я сама справиться со своим мозгом? Этого достаточно, чтобы моя паника усилилась еще больше.

— Ты в порядке, Ариана, — говорю я себе. — Помни, что говорил доктор Мейпл. Пройди все этапы. — Я накидываю на плечи мех, который кто-то любезно предложил мне, и пытаюсь вспомнить свой список опасений. Доктор Мейпл дал мне карточку с десятью шагами, когда я начала проводить встречи с ним, и с тех пор я повсюду ношу ее с собой. Когда я впадаю в панику сильнее всего, иногда помогает простое прочтение этих инструкций, пока я жду, когда подействуют мои лекарства.

За исключением того, что у меня нет сумочки. У меня даже нет обуви. У меня ничего нет, и я проснулась голой. Все, что у меня есть, — это одежда, которую мне дал кто-то другой. Странные ботинки на моих ногах, слишком мягкие, и на мне нет трусиков.

О боже, что я буду делать, когда у меня начнутся месячные?

Я тихонько всхлипываю и закрываю глаза. Шаги. Шаги. Мне нужно прийти в себя. Девушка рядом со мной снова стонет, и холодный ветер треплет мои волосы. У меня болят легкие — верный признак того, что я делаю короткие, судорожные вдохи. Это значит, что я на грани панической атаки. Хорошо. Мне нужно успокоиться. Шаги, — напоминаю я себе. Шаг первый — это…

Я не помню. Моя паника вспыхивает с новой силой, и я чувствую, как по коже пробегает холодок — еще один признак того, что я вот-вот сойду с ума и впаду в полномасштабную панику.

Я не могу сосредоточиться на этом. Если я не смогу вспомнить шаг номер один, я не смогу двигаться дальше. Я знаю, что один из шагов — признать свое сумасшествие. Да, с этим я разобралась. Я определенно признаю это. После этого я должна сосредоточиться на глубоком дыхании. Не позволяй страху одолеть себя. Дай чувствам проявиться и двигайся дальше. Кажется, я вспоминаю больше шагов, чем думала, и сосредотачиваюсь на их повторении в своей голове. Хорошо. Я могу это сделать. Я могу позволить своим чувствам проявиться. Я могу. Не позволяй страху одолеть себя.

При этих словах из моего горла вырывается истерический смешок. Не позволяй страху одолеть себя? Почему-то я не думаю, что доктор Мейпл думала о моей ситуации, когда составляла этот список. Конечно, я напугана. Я здесь умру.

Еще один всхлип застревает у меня в горле, и я чувствую, как меня охватывает ужас. Мои мысли мечутся, и я не могу сосредоточиться. Я определенно охвачена приступом паники и не знаю, как успокоиться. Похоже, моя мантра в данный момент не работает.