Московский вальс - Метлицкая Мария - Страница 6

– Химия и физика? – скорчилась Луция. – Ой, хуже и страшнее нет ничего! Я в них вообще ни гу-гу! Хоть сто раз мне объясняй, все равно мимо! Да и математика тоже, – призналась она.

– Ну ты же гуманитарий, – утешила ее Алона. – У тебя другой склад ума.

– Да нет у меня никакого ума! – засмеялась Луцка. – И нет никакого склада! Просто кривляться умею, притворяться: жизнь научила. Ну и пою неплохо. На конкурсе один раз первое место взяла, – смутилась она. – И два – второе.

И через минуту добавила:

– И четыре раза третье!

Луция закатилась от смеха, но тут же посерьезнела.

– Хочешь, спою тебе свою песню? Или не свою, какую-нибудь известную. Ты кого любишь?

Алона смущенно пожала плечами. Кого она любит? Да тех, кто выступает по радио и телевидению: Карела Готта, Ивету Бартошову, Гану Загорову, Гелену Вондрачкову, Петера Надя с его группой.

Она несмело принялась перечислять.

– С тобой все ясно, – вздохнула Луция. – А группу «Фламинго» слышала? А Алеша Брихту? А Далибора Янду?

Алона покачала головой. Ей стало стыдно.

– Ну тогда слушай! – обрадовалась Луция и достала из чехла гитару.

Минут пять она настраивала ее, припадала ухом, кривилась, мотала головой, потом лицо ее посветлело, разгладилось, она кашлянула и провела пальцами по струнам.

А дальше она запела.

Такого хрустального – негромкого, но при этом звонкого – голоса Алоне слышать не доводилось. Луция пела о несчастной девушке, оставленной парнем. Слова песни были несложными, если не сказать примитивными, высокой поэзией там и не пахло, но это было трогательно и, главное, достоверно. Перед глазами на морском утесе стояла брошенная девушка – с длинными темными волосами, серыми, как у косули, глазами, глядящая вперед. Перед ней расстилалось серое Балтийское море, на которое было холодно и страшно смотреть.

Неожиданно песня оборвалась.

Алона вздрогнула и хрипло спросила:

– Она… Бросилась с утеса, прыгнула?

Луция пожала плечом:

– Не знаю. Каждый додумает сам. Может, дойдет до нее, что парень этот козел и топиться из-за него большая глупость? – рассмеялась она.

Улыбнулась и Алона, хотя губы слушались плохо.

После минутного перерыва Луция запела следующую песню.

Это была совсем другая песня: не жалостливая, а резкая, отчаянная, призывающая к свободе. Песня о Яне Палахе и Рышарде Сивеце, которые совершили самосожжение.

Алона испуганно вздрогнула и посмотрела на дверь.

«Сейчас нас услышат и… Прощай, Москва, прощай, институт».

Слава богу, песня закончилась, и Алона выдохнула.

Луция с интересом смотрела на соседку.

– Понравилось?

– Да, – замялась Алона, – но все-таки я больше люблю что-то лирическое, ну ты поняла…

Луция усмехнулась и запела Yesterday группы «Битлз».

Эту песню Алона знала и принялась подпевать.

В дверь постучали, и Алона вздрогнула.

На пороге стояла немолодая проводница с нахмуренными бровями.

– Девочки! Время послеобеденное, люди отдыхают. А вы тут концерт устроили! Пойте после пяти вечера, когда буду разносить чай, договорились? – И она улыбнулась. – А поете вы хорошо, душевно!

И закрыла дверь.

Луция пела не просто «хорошо, душевно». Луция пела… божественно. Алона, не понимающая в музыке, прекрасно это почувствовала. Ее случайно-неслучайная соседка, смешная детдомовская Луцка, была настоящим талантом.

«Хорошо бы ей повезло, – подумала Алона. – Хватит с нее горя и неприятностей. И хорошо бы, если бы исполнились ее мечты, хотя бы некоторые…»

Спать легли притихшие, встревоженные. Назавтра была Москва. Что она принесет таким разным девочкам, какие сюрпризы приготовит? Примет ли их этот большой, незнакомый и пока непонятный город? Чужой город, с другими правилами, привычками, запахами…

Как ни странно, Алона уснула тут же. А у Луции со сном всегда был полный порядок: только валилась на узкую интернатскую койку – и моментально уплывала в неизвестные дали. А иногда эти самые дали были такими прекрасными, что просыпаться не хотелось…

И главное – они разительно отличались от привычной жизни.

Утром выпили кофе, съели пачку печенья, принесенную проводницей, оделись, причесались и замерли у окна.

За окном проплыли какие-то склады промзоны, потом начался пригород. Обычные малоприглядные пяти- и девятиэтажные дома, магазинчики. Работала техника, копошился рабочий люд: торопящиеся в детсады мамы с малышами, спешащие к автобусным остановкам мужчины и женщины. Обычная городская жизнь.

Поезд шел медленно, как будто устал.

По вагону прошлась проводница. Теперь и она была тщательно причесана и накрашена: синие ресницы, перламутрово-розовые губы. Проводница заглядывала в открытые двери купе и кивала, мол, готовы – молодцы! Затем барабанила в последнее купе, в котором, видимо, никак не могли прийти в себя после бурно проведенного вечера.

– Как русские – всегда пьянка! – негромко возмущалась проводница. – Никогда не добудишься!

– Ага, – усмехнулась Луция. – А как чехи – так сплошное общество трезвости!

И девочки рассмеялись. Уж пить-то чехи умели, что говорить.

И вот давно тормозивший состав наконец дернулся, вздрогнул и остановился на перроне.

– Тебя встречают? – тревожно спросила Луция и быстро добавила: – Меня нет.

– И меня нет, – вздохнула Алона. – Но у меня есть адрес папиных знакомых. Придется ехать туда… А неохота, я их не знаю.

– Так езжай сразу в институт! Вернее, в общежитие! Места для нас приготовлены, мы почти приняты, зачем тебе к каким-то незнакомым людям?

Алона задумалась. А ведь Луцка права! Что городить, терять время, беспокоить людей? Место в общежитии есть, даже номер комнаты сообщили. Надо приехать, принять душ, разложить вещи, обустроиться, перекусить, сходить в деканат, а к вечеру она позвонит этим самым знакомым и скажет, что у нее все нормально. Молодец Луцка, спасибо, что подсказала! Это все папины выдумки, а надо привыкать жить без опеки сразу, с первого дня. А ведь она бы поехала! И в голову бы не пришло сделать то, что предложила Луция! Послушная девочка, смиренная дочь… Даже здесь, в другой стране, за тысячи километров, родители продолжали ее контролировать.

Москва огорошила. Алона и Луция стояли на вокзальной площади растерянные и потерянные, как жители деревенской глубинки, впервые попавшие в крупный город. Нет, не крупный – огромный! Широченные улицы, по которым неслись разноцветные машины и торопливые люди, не замечавшие, казалось, ничего вокруг… Высокие, солидные, монументальные дома с глубокими арками, и – вывески, вывески, вывески…

«Гастроном», «Почта», «Булочная-кондитерская», «Рыбный», «Кулинария», «Детская одежда», «Спортивный инвентарь», «Ресторан», «Кафе», «Кинотеатр». На первом этаже почти каждого дома – кафе, магазин, банк или кинотеатр.

– Ничего себе, – повторяла обалдевшая Луция. – И как нам во всем разобраться? Мы же тут потеряемся, Алонка! А как тут не потеряться? Где метро, и как там, в этом метро?

Оказывается, и она, бойкая Луцка, бывает растерянной.

– А поехали на такси! – с деланым задором сказала Алона. – Деньги у меня есть, не волнуйся. Адреса есть – сначала тебя завезем, а потом меня. Заодно и Москву посмотрим, мы же с тобой немного туристы?

За свободным такси отстояли минут сорок.

Протянули таксисту бумажки с адресами. Он громко вздохнул:

– Ох, девочки! Это ж в разных концах! Одно на Ленинском, на Бутлерова, – это юго-запад, а второе около ВДНХ – север, понимаете?

И он обернулся назад, где застыли окончательно раздавленные «туристки».

– Ну, что сникли? – снова вздохнул он. – Впервые в столице?

Девочки дружно кивнули.

– А денег-то хватит?

Алона открыла сумку и достала кошелек с пачкой обменянных в банке купюр: красных десятирублевых, сиреневых двадцатирублевых и нескольких зеленых – номиналом в пятьдесят рублей.

– Понял, хватит, – испуганно оглядевшись, быстро кивнул шофер и добавил: – Ехать будем долго, зато Москву посмотрите. Вы откуда? Из Прибалтики? Вильнюс, Таллин? В Таллине я был, служил там. Классный город! А какие товары!