Бостонская ведьма - Каталано Андреа - Страница 3

– А что у тебя лежит в сундуках, Томас? – спросила Элис, не отрывая взгляда от огня – будто отыскивая ответ в переливах пламени. – Там наверняка должно быть нечто, что ты по-прежнему держишь при себе и с чем тебе стоило бы расстаться.

Томас и сам знал, что это за вещь. Она лежала на дне одного из дорожных сундуков, как затонувшее сокровище, покоящееся на морском дне, как тайное письмо, спрятанное от чужих рук и глаз: свадебное платье его супруги.

Элис обернулась – и по дрожащим губам стало заметно, как она изо всех сил сдерживает слезы.

– Ты должен заставить себя это сделать.

Стрэттоны ушли в спальню – комнатку с противоположной стороны от камина, – и Томас остался один. Молчаливую темноту разгоняла лишь одинокая свеча на боковом столике, и Томас, допив свою порцию эля, принялся разглядывать оловянную кружку. Это была работа мастера – подарок, преподнесенный Стрэттонам на свадьбу еще в Англии. Всего кружек было две, и Элис всегда ставила их перед Томасом и его женой, когда те заглядывали на обед.

– Давайте-ка сделаем вид, что вы только что поженились, – говорила она всякий раз, ставя на стол любимые кружки, а жена Томаса смеялась – грудным, мелодичным смехом, ласкавшим его ухо более всякого звука на свете.

А потом Томасу вспомнилось, как в самый первый раз, когда Элис любезно предоставила им эти кружки, он ответил: «А мне и притворяться не надо – для меня она всегда будет новобрачной».

Мэгги тогда пододвинулась к нему поближе, запустила руку под стол и крепко сжала его бедро, а сама коснулась губами его виска – она очень любила целовать Томаса именно туда. А потом глубоко тянула носом и мурлыкала ему в ухо:

– Там так ярко пахнет тобой…

Томас отставил кружку на столик и едва не задрожал – от сладости воспоминаний, от горечи потери…

В последний раз Мэгги целовала его так, в висок, две недели назад – в тюремной камере. И ее слова по-прежнему звучали в его голове, как католическая молитва: «Когда меня не станет, не позволяй себе утонуть в бездне печали. Пусть надежда вытянет тебя со дна, – та надежда, что всегда вела нас с тобой. Избавься от этой жизни, избавься от всех ее следов… от всех моих следов!»

Сказанное так разъярило его, что отчаянье переплавилось в гнев:

– Замолчи, Мэгги! Закрой рот немедленно! Перестань нести чушь!

– Послушай меня! – кричала она растрескавшимся, иссохшим ртом. – Всякий мой след должен быть уничтожен! Пообещай, что избавишься от всего, – продай, сожги, неважно!

– Ты с ума сошла!

– Нет! Меня страшит мысль о том, что ты можешь оставить какую-то частичку меня, и она будет тянуть тебя в бездну одиночества, что жизнь невиновного… твоя жизнь будет запятнана той же грязью, что замарала мою! Поклянись, что выполнишь мою просьбу! Поклянись!

Ее мольбы звучали так горячо, что в этом пламени сгорали любые возражения. И Томас кивнул, коротко и неохотно:

– Я выполню ее.

Эту клятву, это обещание он принес жене за час до казни.

Он дал слово, что сделает все, о чем она его попросила. Но не знал, как сможет жить дальше без нее, несмотря на все ее уговоры. Но сейчас, по крайней мере, даже этот маленький поступок станет началом исполнения этой просьбы.

Так что Томас встал и, озаряемый светом пламени камина, открыл тот дорожный сундук, в котором прятал нарушение клятвы, данной жене. И под столярными инструментами, под любимыми книгами его пальцы еще прежде глаз отыскали тонкий дамаст. Бережно и осторожно Томас вытащил сложенную вещь из изумрудно-зеленого шелка и разложил на коврике перед камином.

Что-то пощекотало его запястье – это оказалась сушеная веточка розмарина. И перед глазами тут же встало очередное воспоминание: в день их свадьбы Мэгги стояла на крыльце церкви Святой Марии в Уффингтоне, в этом самом платье из изумрудного дамасского шелка, и копну ее непослушных темных кудрей украшал венок из плюща и розмарина. В тот день она выглядела как Дева Мария на той картинке, что однажды попалась Томасу в детстве.

Сморгнув выступившие слезы, он поднес дорогую ткань к носу, надеясь уловить хоть капельку любимого запаха, но почувствовал лишь душок прелого войлока и кожи. А затем трогательный момент оборвал глухой стук – что-то упало на ковер. Сдвинув платье в сторону, Томас обнаружил маленькую записную книжку в переплете из красной кожи. Он никогда ее раньше не видел – видимо, все это время она пряталась где-то в складках жениного платья?

Томас провел пальцами по потрепанной обложке, а затем аккуратно подцепил ее большим пальцем. Книжица будто не могла дождаться, когда же ее наконец откроют, – она приветливо зашелестела, обложка хрустнула, как поленце, догорающее в камине.

Томас скользил взглядом по строчкам, записанным хорошо знакомыми косыми каракулями. А он ведь и понятия не имел, что супруга записывала события из своей жизни. А когда видел, как она что-то там черкает пером, полагал, что делает пометки в расходной книге. Томас пролистнул несколько страниц – похоже, Мэгги вела дневник время от времени.

Как Томас и подозревал, в дневнике описывались повседневные дела. Между страницами попадались вложенные бумажки – счета от продаж и покупок, записки с благодарностями от тех, кому Мэгги помогала исцелиться, родить, от страждущих и умиравших. Но, перевернув очередную страницу, он обнаружил, что та исписана с обеих сторон.

– О да, порадовала… – пробормотал Томас себе под нос. И вспомнил остро-терпкий вкус, цветочную сладость меда и корицу, что ощущалась на языке, как вкус самого Востока, – невероятно дорогую, но стоившую каждого затраченного шиллинга. И Томас ел тогда, как ребенок, дорвавшийся до сладостей, – не зная удержу. А Мэгги смеялась, негромко и счастливо. Вытерла капельку меда с его подбородка загрубевшей подушечкой большого пальца, а потом сунула этот палец в рот и облизнула, причмокнув губами. И Томас усадил ее к себе на колени, запустил руку под юбки, и она охнула. «Коль тебе охота, то и мне охота», – так она всегда говорила, потому что они с Томасом были предназначены друг другу с тех самых пор, как их души сошли с небес в этот мир и смертные тела сделали первый вдох.

Да, они были предназначены друг другу, определенно, – и сейчас Томас держал в руках доказательство, исписанное неровным почерком, облаченное в кожаный переплет. Чистейшее, неоспоримое доказательство их любви. Мэгги была его сокровищем, второй половиной, тем, что придавало смысл его существованию. Его жизнь была неполной до тех пор, пока не явилась Мэгги и не принесла с собой все – мудрость, удовольствие, покой, вдохновение… И теперь все это сгинуло навеки, и Томас чувствовал себя так, будто сорвался с высоты и летит вниз, вниз, вниз, без надежды когда-нибудь достичь земли…

Поначалу он водил пальцами по строчкам машинально, но затем прикосновения превратились в благоговейные поглаживания: Томас понял, что этот дневник – или чем там была эта книжица – последний уголок ее души, в который ему еще не доводилось заглянуть.

И неожиданно от этой мысли стало холодно, будто из окна потянуло ледяным сквозняком: а что, если в записях найдется какое-то ужасное откровение, способное разрушить прекрасную картину их жизни? Вдруг в этой безобидной книжечке и в самом деле прячется какая-то темная, злая сила, что накренила целое судно, да еще с грузом? Сердце Томаса лихорадочно забилось. А что, если перед ним – доказательство, что его Мэгги и в самом деле путалась с Сатаной? Что, если на этих страницах – опасные знания, хитроумные заклятия? И не станется ли так, что этот дневник обратит в прах все, что было ему столь дорого?