Водяной 3 (СИ) - Паули Константин - Страница 28

Колдухинцы ещё не осознавали начавшихся перемен, но процессы уже шли полным ходом. Как это обычно случается с масштабными преобразованиями, изменения требовали времени и преодолевали сопротивление прежних устоев.

В посёлке было много брошенных домов. Может быть, каждый третий.

В большом городе пустой дом — это дыра в пейзаже. Это выбитые стёкла, проваленная крыша, место, где кучкуются алкаши и бродяги. Предмет для раздражения соседей, коммунальщиков и полиции, для пожарной службы постоянный риск что подростки устроят там пожар.

В нашем посёлке дома умирали иначе. Они застывали. Хозяева уезжали в города или умирали, а родственники продавать «родовые гнезда» не спешили. Да и кому продавать?

Поэтому о том, что дом брошен, можно было понять по косвенным признакам — у него зарастал двор, не обхаживался огород, оконные стёкла покрывались пылью, калитка врастала в землю.

Раиса Никитична ушла в мир иной полгода назад, ещё до моего приезда в Колдухин, я её никогда не видел. Но мимо её дома, конечно же, проезжал много раз, равно как и мимо прочих местных строений.

Каждый дом — это маленький мир.

Конкретно этот мир ощутимо изменился. Домовой прав.

Двор вычищен, выкошен, из трубы шёл дым. Окна блестели свежей синей краской, резко контрастирующей с облупившейся штукатуркой стен. Входная дверь тоже была покрашена — густо, щедро, с потёками. Словно кто-то пытался замазать прошлое толстым слоем алкидной эмали.

Я заглушил мотор. Вышел, накинул на плечо сумку. Когда ты несёшь одно письмо или другую депешу, сумка не нужна. Однако её всё равно носят, потому что она атрибут, сразу показывает, что человек — почтальон.

Калитка чуть скрипнула, но поддалась легко. Смазали.

Я прошёл по дорожке к дому, а пока шёл, осматривался.

Машины не было. Ни во дворе, ни за воротами, нигде, а трава у ворот не примята колёсами.

Я поднялся на крыльцо и постучал. Три коротких удара.

Дверь распахнулась мгновенно, будто меня ждали, стоя прямо за порогом.

— Здравствуйте!

Передо мной стоял парень. Лет двадцати пяти, может, чуть больше. Лицо открытое, крупный нос, широкие скулы и ослепительная, белозубая улыбка, какую редко встретишь.

— Здравствуйте, — я чуть замедлил с ответом, вглядываясь в тёмный проём за его спиной. Ничего и никого. И дом как дом, не выглядит подозрительного.

— А Вы, простите, кто будете? Тут раньше Раиса Никитична жила. К ней даже письма кое-какие скопились, казённые, однако в связи с кончиной их стало некому вручить.

Парень понимающе кивнул, ни на секунду не сбавляя градус дружелюбия:

— Да, бабушка умерла. Я вот, как смог, выбрался приехать. Оформляю наследство. Меня Макар зовут. Макар Ханыков.

Он протянул мне руку. Я пожал. Ладонь сухая, тёплая, крепкая. Рукопожатие уверенное, но без агрессии. Не рука рабочего, но и не пальцы пианиста. Где-то посередине.

— Вадим, — представился я. — Поселковый почтальон.

— Очень приятно, Вадим! Я заявление нотариусу уже подал, а он велел дом в жилой вид приводить. Сказал — вступление в наследство.

— Так Вы получается — наследник?

— Внук, — охотно пояснил Макар. — У неё дочь была, Настасья Филипповна, мама моя. Она умерла давно. Убили. И брат погиб. А я, соответственно, единственный внук и наследник. Я у бабушки-то и не был никогда, мы в Оренбурге жили. Но решил, что сейчас нужно сделать всё правильно.

Я снова скосил глаза на пустой двор:

— Простите, что лезу, работа такая. Положено знать, кто где живёт, кому какую почта доставлять. Опять же, с меня участковый спрашивает, я должен быть в курсе.

Макар рассмеялся, легко и звонко:

— Понимаю! Сельские порядки.

— Поселковые, — поправил я его. — У нас тут не село.

— Ну, в общем, Вадим… Пока оформление идёт, я тут живу. Нотариус, кстати, советовал на работу устроиться и с соседями контакт наладить, вдруг мне придётся вступать в наследство в судебном порядке. Не знаете, есть тут у Вас варианты по работе?

Я скептически хмыкнул:

— Не особенно. С работой в посёлке пока что туговато. Разве что завод начали строить, там, за озером. Наверняка им рабочие руки нужны. Охрана, разнорабочие…

Макар внимательно слушал, чуть склонив голову к плечу. В его позе не было напряжения. Расслабленный, трезвый, уверенный в себе, словно не в чужой посёлок приехал, а на курорт.

— Ладно, приятно было поговорить, — я отступил на шаг назад, сходя с крыльца. — Если будет скучно — приходите на почту, там можно газету купить, с людьми поболтать.

Мы пожали друг другу руки, и я ушёл.

Сев за руль, я не спешил заводить двигатель. Посмотрел в зеркало заднего вида. Макар всё так же стоял в дверях, не закрывая их. Ждал, пока я уеду.

Я завёлся, тронулся и вырулил на дорогу, проехал пару сотен метров, и, убедившись, что скрылся за поворотом, достал телефон. Набрал Василису.

Есть особое, почти медитативное удовольствие в том, чтобы готовить еду самому. Не покупать, не разогревать казённое, не есть в столовой, не сидеть и ждать, пока тебе приготовит твоя бабушка или мама.

Когда ты делаешь что-то сам, ты немножечко творец. Даже если это просто салат. Или, как в моём случае — рагу. Здорово резать лук, стараясь не плакать. Слушать, как шипит на сковороде ароматное подсолнечное масло. Чувствовать, как нож с хрустом рассекает картофелину.

На улице холодало, как и положено осенью, а здесь, на кухне, царил свой микроклимат. Пахло жареным мясом, лавровым листом и чесноком. В этих запахах было больше жизни, чем во всех заклинаниях мира.

Из подвала донёсся звук, словно кто-то сел мимо кресла.

Кузьма и Руслан. Домовой и оборотень. Не сказать, чтобы элита магического мира, зато запертая обстоятельствами в тёмном подвале чужого для них дома.

Я покачал головой, помешивая деревянной лопаткой громадную порцию рагу. С появлением в моём доме парочки двоедушников я купил большую сковороду и парочку кастрюль.

— Бью! — донеслось снизу, приглушённо, но отчётливо.

— Да чтоб тебя… по лбу давай, не тяни, — буркнул второй голос.

Раздался звук звонкого щелчка.

— Ай! Ты пальцы, что, тренируешь о кирпичи? — возмутился Руслан.

— Просто ты слабак, — уверенно парировал Кузьма.

Я усмехнулся, убавляя газ. Вот оно что. Играют на щелбаны.

Если играют в карты или шахматы (откуда, кстати, они их взяли?), то Кузьма, как существо более древнее и хитрое, безбожно мухлюет. Ну, а Руслан, со своей звериной прямолинейностью, принимает удары судьбы. Лбом.

Надо бы Руслана предупредить, чтобы не садился играть с двоедушниками. Большинство из нас умеют мухлевать.

Шум прекратился, раздались поднимающиеся шаги на лестнице. Сперва показалась лохматая, вечно всклокоченная голова Кузьмы, напоминающая старый плюшевый пылесборник. Следом, кряхтя и задевая плечами узкий проём, выбрался Руслан. Выглядел наш барсук-оборотень, прямо скажем, неважно. Глаза красные, под ними — мешки, в которых можно картошку носить, движения дёрганые.

— Вадим, привет, — буркнул Руслан, озираясь, словно ожидал засады.

Он почесался. Сначала поскреб бок, потом запустил пятерню в шевелюру, потом ожесточённо потёр лопатку о дверной косяк.

Кузьма посмотрел на него с брезгливым сочувствием.

— Как у вас дела? — спросил я, не отрываясь от плиты. Рагу требовало финального штриха — щепотки чёрного перца.

— Вадим… — Руслан сделал шаг ко мне, глаза его были полны трагизма. — У меня серьёзный вопрос. Время от времени… да что там, постоянно! Всё чешется. Кожа горит, зудит, спасу нет.

Он снова почесался, на этот раз с таким остервенением, будто хотел добраться до рёбер.

— Скажи честно, как опытный двоедушник, который не будет меня стебать, — голос его дрогнул, он зыркнул на Кузьму. — Это что, линька? Или трансформация? Я превращаюсь? Кожа слазит, чтобы уступить место новой, звериной? Я стану гигантским барсуком? Ну, типа, как Халк, только полосатый и с шерстью?