Горький хлеб (СИ) - Чайка Дмитрий - Страница 8

Уже подходя к дому, он посмотрел на руки, покрытые засохшей кровью, и поморщился. Децима не должна видеть его таким. Он повернул к фонтану и свистнул какого-то мальчонку.

— Да, старший! — преданным взглядом уставился тот.

— Полей на руки, — приказал Север. — Не хочу воду поганить.

Уже через пару минут он смотрел на разбитые кулаки. В двух местах кожа рассечена, но кровь уже не течет. Сойдет! Он поднялся на второй этаж инсулы и вошел в небольшую уютную квартирку из двух комнат.

— Опять дрался!

Децима всплеснула руками и заохала. А Север вместо ответа обнял ее и погладил по выпуклому животику. Жена понесла почти сразу после свадьбы. Ей вот-вот рожать.

— Ну вот зачем тебе это? — всхлипнула Децима, прижавшись к его груди. — Чего тебе не хватает?

— Счастья на земле хочу, — вполне серьезно ответил тот. — Чтобы люди праведно жили. Веровали, как должно. Вот как мы с тобой. Как Марк… Как отец Филипп.

— А вдруг тебя покалечат! — всхлипнула Децима. — Вдруг убьют!

— В царствие небесное попаду, — пожал плечами Север.

— Ты в царство божие, а я куда⁈ — закричала женщина. — В Геенну при жизни? На вечные муки! Одна, с двумя детьми, без защитника! Я уже жила так. Чуть разума не лишилась. Знаешь, каково женщине одной? Когда вокруг волки зубами клацают! Если бы мне Марк руку не протянул, и не знаю, что дальше было бы! А ты… Только о себе и думаешь!

И она села на кровать, горько рыдая. Север присел рядом, неумело поглаживая ее по голове, по плечам. Он растерянно сидел какое-то время, обнимая плачущую жену, а потом сказал глухим голосом.

— Прости, родная. Грешник я. Гордыня меня обуяла. Я ведь сирота, всю жизнь один. Не привык о других думать. А теперь вот ты у меня есть.

— И дитя наше, — всхлипнула Децима.

— И дитя, — покорно кивнул Север. — Я не брошу вас ни за что. У меня ведь больше и нет ничего в жизни. Раньше меня вера на этом свете держала, а теперь ты, Марк, Онисим, соседи наши… Я раньше мертвый был, потому и не ценил жизнь. Все хотел мученический венец принять. А теперь я живой. Не хочу умирать. Жить хочу. Потому как есть для кого.

— Дурак! — счастливым голосом сказала Децима, обнимая его за шею. — Не ходи больше драться. Не пущу.

— Совсем не ходить? — поморщился Север. — Это ты жестоко со мной, жена. Я чуть-чуть, кровь по жилам погонять.

— Ну только если чуть-чуть, — вздохнула Децима. — Снимай хитон. Его теперь в стирку отдавать. Кровь просто так не сойдет. Вот как ты сегодня к людям пойдешь? Ну чисто варнак какой…

— Они меня и не таким видели, — пробурчал Север, но правоту жены признал. Нехорошо с побитой мордой в люди идти.

Заседание товарищества пекарей проходило в пекарне Марка после заката. Русций с сыном Сергием, компаньоны Деметрий и Курций, Савва и Тит. Децима ввиду тягости из дому далеко не выходила, и Север пришел один. Пекари угостились пирогом и выпили вина. Давний обычай велит тому, кого называют старшим, кормить подчиненных. Ибо почетна эта обязанность.

Марк поглядывал на Севера, лицо которого носили следы недавних разногласий на религиозной почве, и неодобрительно качал головой. Остальные только хмыкали, когда африканец шипел от боли, пытаясь выпить вина. Разбитые губы у него еще не зажили. Тем не менее Север начал первым.

— Я вчера вечером в порту был, братья, — сказал Север. — Мне Марк велел с матросами из Карфагена вино пить. Говорят, плохие виды на этот урожай. Дождей мало, ветер из пустыни дует. Всходы редкие, и колоса пустого много.

— Цена на зерно взлетит, — насторожились пекари. — Совсем беда! Префект нас заставит цену на хлеб в убыток держать.

— Купить бы пшеницы и ячменя, — невысокий, почти квадратный Савва в бессилии сжимал тяжелые кулаки. — Да только снова по пекарням нотариев пустят, будут мешки пересчитывать.

— В пекарнях нельзя дешевое зерно держать, — покачал головой Курций. — В лихоимстве обвинят.

— Найду место, — сказал Марк подумав. — Здесь можно много спрятать. И еще один склад имеется, в Заречье. Туда отвезем.

— А сюда писцы не придут? — опасливо спросили пекари, и Тит ответил:

— А пусть приходят. Мы их на порог не пустим. Эта пекарня на церковь работает. Префект анноны здесь власти не имеет.

— Это дело, — просветлели мастера.

— Я вот что скажу, почтенные, — заявил Марк. — Если Север узнал такое, то и купцы-фрументарии тоже узнали. Надо бежать по всем: к торговцам, ворам и весовщикам. Нечистое зерно здесь спрячем. Сюда писцам анноны ходу нет.

— Правду люди говорят, — хмыкнул Русций. — Крепка церковная ограда.

— Думаю, только крепче будет становиться, — ответил Марк. — Вон, у Севера кулаки не заживают. Старается как может.

— Ха-ха-ха! — загоготали пекари. — Слышали мы, как ты Анике лицо разбил. Он из дому не выходит теперь, ждет, пока синяки сойдут.

— Выпьем, уважаемые! — поднял кубок Тит.

Почтенный Стабий с трудом спустился по лестнице и зашел в термополий. Тот располагался как раз под его жильем. Людской шум приятно щекотал слух. Старик раньше жил уединенно, ему не по силам ходить далеко. Здесь же все рядом.

— Здравствовать тебе, Крисп, — сказал он. — Оставил мне рыбки?

— Сейчас свежую зажарим, — приветливо кивнул тот. — Придержал для тебя. Вино сегодня неплохое привезли. Выпьешь?

— Давай, — Стабий оскалил редкие зубы. — Не так много мне в жизни осталось. На шлюх меня уже не хватает, но вино еще радует.

Стабий всегда приходил к концу и брал примерно одно и то же. Крисп знал его вкус, а потому совсем скоро о камень столешницы звякнула тарелка с гороховой кашей и жареной рыбой. Прожевать жесткое мясо старик уже не мог. Кабатчик плеснул вина и вернул серебряную монетку в полсиликвы. Стабий по привычке расплатился.

— Для тебя здесь все бесплатно, старина, — напомнил Крисп. — Дать вина с собой? Посидишь на улице, воздухом подышишь. Бабы сегодня хотели песни попеть.

— Да и посижу, — обрадовался старик. — Скучно дома с рабыней.

— Здравствовать тебе, почтенный Стабий, — рядом присел Марк. — Вино сегодня отменное привезли. Как рыба? Хороша?

— Крисп не пожалел трав, — кивнул старик.

— Скажи, — спросил Марк. — Ты сдашь мне угол в своем складе? Мне бы на время зерно положить.

— Да клади, — равнодушно махнул рукой Стабий. — Я напишу письмо прокуратору. Он разместит.

— Сколько возьмешь? — деловито спросил Марк.

— А нисколько, — равнодушно отмахнулся Стабий. — К чему мне сейчас деньги? У меня и так все есть. И дом, и еда, и даже новый сын.

— Может, я для тебя что-то сделать могу? — растерялся Марк.

— Море хочу увидеть, — неожиданно заявил тот. — Пусть меня в Остию отвезут. Я денек по берегу погуляю, а потом назад, доживать свой век. Я ведь у моря родился, Марк. Скучаю по нему. Я знаю, что этого нет в нашем договоре… Уважь старика, Марк. Я сам оплачу эту дорогу.

— Сделаем, — Марк не удивился ничуть. — Скажи, когда соберешься, я все устрою. И отец мой поедет. А то он никогда моря не видел.

— Давай на майские ноны, — задумался Стабий. — Море уже будет ласково. А письмо я тебе завтра дам. Вези в этот склад что хочешь. Он все равно уже почти твой.

— Эй! Эй! — приобнял его Марк. — Ты чего это раскис, как старая квашня? Крисп, пришли на второй этаж девку побойчее. Пусть ему кровь по жилам погоняет. Мы еще загуляем с ним!

— Загуляем, конечно, — усмехнулся Стабий и встал, отодвинув тарелку. — Не надо девок. На улицу пойду. Крисп сказал, бабы сегодня песни петь будут. Послушаю.

Зерно на склад в Заречье повезли уже на следующее утро. Получить известия вовремя — все равно что денег заработать. Пекари незаметно скупали пшеницу и ячмень, не чураясь воров и нечистых на руку весовщиков, которые обвешивали их самих. Выкупали запасы даже у своих собратьев-хлебопеков. У кого-то сын женится, у кого-то печь дымит. Мало ли кто в какой нужде. Все свободные деньги Марк вложил в пшеницу. Он выкупил зерно из церковных хранилищ. Там не так трепетно следили за ценами. Знакомые фрументарии Фуск и Гай Меммий не продавали вообще ничего, выжидая, когда цены подскочат еще.