Этот клинок наш (ЛП) - Абейсекара Шалини - Страница 13

— Но ты и ничем иным не являешься. И у тебя нет союзников. — Он отстранился, развернувшись в вихре синего и зелёного; дыхание вырывалось из приоткрытых губ, словно он курил трубку с блейзлиф. — Не будь упрямой. Мы оба хотим того, что лучше для страны.

— Но я не позволю стране платить за то, что хочу я.

Он бросил через плечо:

— Тогда ты заплатишь за то, что хочет страна.

Утренний ветерок обжёг её наполовину озябшие щёки. В нескольких метрах ледяная скульптура магов воды подтаяла и стала напоминать скрюченную замерзшую руку, пока группа переводила взгляды с неё на удаляющуюся фигуру Хариона, явно ожидая от неё ответа.

Но он прав. Месяцы унижений перед вчерашним Слушанием вбили эту истину так глубоко, что она удивлялась, почему до сих пор не истекает кровью. Одно дело — избавить землю от злых политиков. Но как быть с фанатичной частью населения, которая позволила им накопить власть и теперь стремится подобрать мантию Аэлиуса? Их было слишком много, чтобы убивать или сажать в тюрьму, и оба решения лишь сделали бы из них мучеников, как это случилось с Аэлиусом. Но если оставить их в покое, тем, кто восстанавливает страну, придётся бороться с их разобщающей жестокостью.

Хороших ответов нет. Она слабо улыбнулась своим зрителям.

— Пожалуйста, скажите мне, что политика Устена проще.

Одетые в кожу маги разразились хохотом, неловкость рассеялась, как иней.

— Мы страна ледников с монархией, — объяснила статная женщина на общем языке с акцентом, перекатывая «р», словно звон стекла по мрамору. — Простоту вы найдете только во льду, и даже это требует… — она с ироничным весельем указала на их тающую скульптуру, — обслуживания.

Улыбка Сарай стала шире, она беседовала с группой, пока они восстанавливали железное дерево и гравировали руны на основании скульптуры, чтобы та простояла до ночной церемонии вручения дипломов. Когда студенты, словно рассыпанное зерно, хлынули из часовни, ошарашенно глазея на магов воды в деле, она попрощалась и скользнула в опустевший зал богов.

В нартексе не было ни одного клирика, который мог бы удивиться её визиту. Она опустилась на колени перед ступенями, отмечающими начало алтарной части, и выпустила вздох, лишивший её остатка сил.

Шестнадцать богов взирали на неё с алтаря; свет, проникающий сквозь высокие окна часовни, придавал их нарисованным глазам сверхъестественный блеск. Десятифутовая фреска тянулась во всю ширину алтаря. Шесть Высших — Эльсарианский Орден снова низвёл статус Гнева до «Двусмысленного», — семь Тёмных и три Двусмысленных бога противостояли друг другу, обнажив оружие — а в случае с Гневом — клыки, с неземной враждебностью.

Сарай подавила смешок при виде того, как художник изобразил Смерть в виде старика с косой.

— Что ж, в этом они вас точно не поняли. — Её губы дрожали, напряжение последних месяцев жаждало вырваться наружу потоком слёз. Она поклонилась, пока её голова не коснулась прохладных каменных ступеней, и не позволила себе проронить ни одной слезинки.

Политическая суматоха — глупая вещь для обиды. У неё теперь была власть. Прошли те дни, когда ей приходилось смотреть, как мир сходит с ума, не имея возможности повлиять на происходящее. Но каждый день она боролась за каждый дюйм общественного одобрения. Знание того, что впереди ждут новые битвы, на вкус было скорее как яд, чем как надежда.

— Я была неправа? Была бы страна в таком смятении, если бы я отдала Аэлиуса под суд и смотрела, как он изворачивается?

Возможно, всё это было бессмысленно. Боги не говорили с ней со времён Расплетения. Возможно, они никогда больше не заговорят. Но она уже не могла перестать обращаться к ним, зная, что они слушают.

Я не должна чувствовать себя одинокой, правда? Она уставилась на светящиеся черты Леди Мудрости, на богиню, державшую меч высоко над головой с полной уверенностью в том, что её путь — единственный верный. Сарай больше не могла себя с ней отождествлять. В Эдессе ничто не казалось определённым. Каждый её шаг казался сделанным на зыбкой почве, а борьба ощущалась пустой. Я не должна жаловаться. Вы дали мне больше, чем я смела вообразить. Она издала хрупкий, горький смешок, ударившись лбом о порфировые ступени у алтаря. Клянусь пяткой Умеренности, я звучу как ребёнок. Не то чтобы я одна была подавлена.

Кадра всегда работал на износ, но после Расплетения он начал доводить себя до нечеловеческих пределов. Трое Тетрархов разделили обязанности Квартала Аэлиуса, пока страна выбирала преемника, поэтому она почти не видела его вне официальных заседаний. Он либо был по горло занят на посту вигилов, либо сдерживал штормовой сезон, вдобавок к своим новым обязанностям Главы Академии. Он не был дома неделю, и она сомневалась, что получит хотя бы мгновение с ним сегодня вечером на выпускном, когда страна жаждала его внимания.

Она боролась с болью, нарастающей за переносицей и веками.

— У него есть дела поважнее, чем возиться со мной, — прошептала она в ступени. — Я не должна навязываться.

Тишина часовни окутала её, не требуя ничего взамен и видя всё. Столь же верная, как и Тетрарх, правивший её сердцем. Суровый и невероятно закрытый на публике, Кадра отбрасывал эту формальность в стенах Башни Аоран, и она расцвела в тепле человека, столь же глубоко нежного, сколь и юридически жестокого. И всё же он не был лишён тайн. Погребённый внутри льда и молний, из которых он состоял, скрывался барьер, столь непроницаемый, что она остановилась, когда впервые натолкнулась на него.

— Когда ты родился? — спросила она в ночь своего девятнадцатого дня рождения, в восемнадцатый день месяца Жатвы. Его вигилы только что устроили ей шумное празднование — самое первое в её жизни — и она была переполнена счастьем.

Что-то неопределимое промелькнуло на его лице, прежде чем он отвлёк её грубым поцелуем, который быстро перерос в нечто большее. Он так и не ответил.

Её ресницы затрепетали, когда она сделала успокаивающий вдох, вспоминая ловкий способ, которым он избегал других вопросов на протяжении последних нескольких месяцев. Это не должно было ранить. Его секреты принадлежали только ему, и у неё не было права требовать их, когда она знала до глубины души, что он никогда её не предаст. Но это не мешало ей задаваться вопросами, опасаясь его причин скрывать их от неё. Особенно теперь, когда он…

— Кодексы также называют Леди Истину богиней отчаяния, — раздался голос у неё за плечом.

Она вздрогнула так сильно, что едва не сломала нос о ступени. Вскочив на ноги, она уставилась на вошедшего тяжёлым взглядом.

Знакомый мужчина в одеждах цвета океанской волны улыбался — по крайней мере, та часть его лица, которую она видела. Привычная вуаль инквизитора Силвуса начиналась под самым носом и уходила под густую копну чёрных волос, завязываясь на затылке.

— Простите, я не хотел прерывать.

Смутившись, она сунула руки в карманы.

— Что привело Инквизитора в Академию?

— Я проводил сегодняшнюю службу. — Он поднялся по ступеням к алтарю и закрыл том Кодексов на кафедре. — Нам положено делиться мудростью с выпускниками.

Она могла лишь догадываться, какого рода мудростью он с ними делился. На ум пришло измождённое лицо Кассанданы. После долгих месяцев протестов, в которых ей отказывали в праве управлять страной из-за пола, это напряжение превратило Главного Тетрарха в другого человека. Мнение, которое легко укрепить, когда величайший злодей доминирующей религии — женщина, канонически питающая слабость к красным одеяниям.

Её руки сжались в кулаки.

— Любопытно. Доброго дня, Инквизитор…

— Леди Истину часто обделяют вниманием по сравнению с Леди Мудростью. — Силвус указал на алтарь, выделив богиню, на чьём лице навеки застыли следы слёз. Её рот был широко открыт в крике, обращённом к брату-близнецу, Лорду Лжи, который застыл, протягивая к ней руки — собирается ли он причинить боль или помочь, Сарай сказать не могла. — Мудрость дарует куда более интересные дары. Творчество. Интеллект. Истина же всегда была, ну… мечом без рукояти. Режет и того, кто держит, и того, по ком бьют.