Калибр (СИ) - Северцев Андрей - Страница 5

Хабаров взял со стойки первую винтовку.

Тело само знало вес и хватку — приклад в плечо, ладонь на цевьё, взгляд по стволу на свет. Холодная половина считала иначе. Он отвёл затвор — мягко. Дослал — мягко. Слишком мягко на его руку: посадка свободная, зазор больше, чем надо, ход хороший как раз оттого, что подогнано с люфтом. Подогнано к этой коробке, к этому стволу. Он отставил винтовку, взял со стойки вторую и — без спроса, просто чтоб увидеть то, что уже знал, — вынул из первой затвор и попробовал вставить во вторую.

Затвор вошёл — и встал. Рукоять не дожать: упоры легли раньше срока, зазор по казённику ушёл. Силой — можно. Только это была уже не та винтовка, что приняли по сборке.

Чиновник смотрел на него с тихим ужасом, как смотрят на человека, который зачем-то ломает то, что и так работает.

— Ваше благородие, да зачем же… они ж не путаются, у каждой свой, помечено… — Он показал: на затворе и на ствольной коробке вручную, клеймом, были набиты одни и те же номера. — Вот, видите, по номерам собираем, не спутаешь.

— А в поле кто по номерам соберёт, — сказал Хабаров. Не чиновнику. Себе.

Чиновник не ответил сразу. Взял со стола следующую винтовку, повёл стволом к свету, глянул в канал и потянулся за клеймом — руки знали своё и в чужой спор не лезли. Принял, оттиснул казённый знак, вписал строку в ведомость. На фронте он не был и винтовку в грязь не ронял. Дальше заводских ворот его ведомость не доставала — туда он и не заглядывал.

— Оно, может, и так, ваше благородие, — сказал он мирно. — Да нам с вами велено принять, что сделано, и сделать, что велено. А чтоб иначе делали — это уж не нашего чина забота. Это высоко.

Он поставил винтовку на место. Взял третью, четвёртую. Считал теперь по-заводскому, и единица выходила горькая: из десятка принятых годными доброй половине затвор от соседки не сядет. Случись в поле беда — затвор в грязь, коробку погнуло, — из двух разбитых одной живой не собрать: не сойдутся. А в поле собирают как раз из разбитого, другого там не бывает.

Он клеймил. Брал, глядел, ставил клеймо или отставлял в брак, как велено, — по наружности, по тому, чего требовала ведомость. Иначе было нельзя: спорь он сейчас с порядком, его отстранят к вечеру, и не станет даже того малого права, что дала эта орлёная бумага. Рука ставила клеймо. Холодная половина головы в это время вела свою, отдельную ведомость, которой не было ни на одном столе.

В неё ложилось то, что он успел подсмотреть и подслушать за день. Что план — столько-то тысяч винтовок в месяц, и план недотягивают на добрую треть. Недотягивают не оттого, что мало людей или станков, — оттого, что встала сборка. Собранную винтовку нередко гонят со сборки обратно в цех: затвор не садится, ствол с коробкой не вяжется, спуск капризит — подгоняй снова. Лучшие мастера полдня тратят не на то, чтоб сделать новое, а на то, чтоб поженить уже сделанное. Выработка съедается пригонкой, как съедается жалованье долгами, — вроде и работаешь, а в остатке мало. Завод надрывался честно и выпускал меньше, чем мог, ровно на ту долю, что уходила в подгонку. Эту долю никто не считал отдельной строкой. Её принимали как погоду — что ж поделать, так заведено.

Он считал. Пригонка и была той дырой, в которую утекал завод. Сделай так, чтобы любой затвор садился в любую коробку, любая часть к любой части, — и те же станки, те же руки дали бы вдвое, втрое, и дали бы не штучную икону, целую до первой трещины, а вещь, которую в поле чинят заменой. Между этим закутом, где клеймят по наружности, и Сошниковым, который завтра опять ляжет за щиток с тем, что выдадут, стояла не чья-то злая воля. Стояла отпущенная мера. Тот единый калибр, что был гордостью завода со времён Мосина — не спрашивает «впору ли на глаз», отвечает «годно, негодно», одинаково дневной смене и ночной, усталой руке и свежей, — под тройным нарядом истёрся, отступил, забился в угол. И пригонка по месту, которую он сменил четверть века назад, тихо вернулась обратно.

Знал он и то, с какого узла начать и каким калибром. Это было просто. Трудное начиналось дальше. Полковник держался за срок, как за отца с дедом; наряд требовал винтовку сейчас; а сам завод, надорванный тройным нарядом, от зелёных рук до сточенного добела шаблона на верстаке, сползал обратно в пригонку и не дал бы себя выправить ради подпоручика, который час как с поезда и которому тут пока не кивнул никто.

Он вышел во двор уже в сумерках. Вторая смена отгудела, первая давно растеклась по слободе, а станки в глубине корпуса всё стучали — на ночь их не глушили. Тот же ровный стук, что утром нарастал из-за крыш грозой без раскатов и был ему просто шумом большой силы. Читать его он научился за день. За каждым «так» с фрезерного сходила коробка, обточенная на глаз по своему стволу и своему свету, — добрая нынче и чужая всякой другой завтра.

Он остановился у стены, под орлом и доской, достал измеритель, повертел, сложил. В кармане у сердца, где прежний хозяин носил предписание, не лежало теперь ничего тёплого. Писать было некому — ни матери, ни невесты; пусто, как за чужим лбом. Он подумал — и сам удивился спокойствию мысли, — что единственный человек на всём свете, кому он сейчас хотел бы написать, сидит в окопе под Львовом, на земле, между колен пулемёт, и перебирает сопревший холст, считая до двухсот пятидесяти.

И письма этого тоже не выходило. Не выходило написать «потерпи, Игнат, я тут всё налажу» — потому что налаживать было нечем, а врать унтеру, который поверил ему как никто, он не станет. Право обещать ещё предстояло заработать. Но обещание уже стояло в нём — твёрдое, как готовое число, — и от него было некуда деться.

Он не пойдёт спорить с полковником. С полковником чужак не сладит — за его спиной чин, наряд и весь заводской порядок. Он зайдёт не с того конца. Не словами — железом. Лекалом. Одним калибром, который проще предъявить, чем оспорить: проходит или нет. Годно или брак. Пусть сперва на один узел, на один паз, на один затвор. Пусть маленький. Но такой, против которого ни Вельяминов, ни срок, ни уклад не найдут чем возразить, — потому что свет в щель между шаблоном и металлом видит каждый, а вот что щель эта стоит человеку на опушке тридцати шагов, не видит пока никто.

Завтра он попросит показать ему инструментальную.

Инструментальную он отыскал по свету.

В ствольной свет был жёлтый, рабочий, с пляшущей в нём пылью; здесь, под северными окнами, он лежал ровно и холодно, как на снегу, — такой нарочно держат там, где глаз должен ловить разницу в волос. Гул приводов сюда доходил уже сквозь стену, приглушённый и ровный где-то под полом. Зато ближе, чем гул, стояли свои звуки: тонкий визг доводочного круга, шорох наждачной шкурки по железу, редкое шипенье, когда калёную вещь роняли в бак с водой и она отдавала воде свой жар. Пахло керосином и тем кислым железным духом, какой бывает только там, где сталь точат начисто.

Хабаров остановился в дверях и не сразу шагнул внутрь. Тут делали меру. Если на заводе и был угол, где её умели делать, то этот.

Народу было немного. Старик у поверочной плиты доводил притиром какую-то скобу, гоняя её по чугуну восьмёркой, и не поднял головы. Двое помоложе сидели у тисков. А посреди, заложив большие пальцы за пояс, стоял жилистый седоусый человек лет под шестьдесят и смотрел на вошедшего так, будто давно его ждал и заранее знал, что ничего хорошего тот не принёс.

— Степан Лукич? — спросил Хабаров.

— Ну, Лукич. — Усы шевельнулись. — А вы, стало, тот самый приёмщик, что вторые сутки по цехам ходит и в детали носом тычется. Слыхали. — Он прищурился, и от глаз разбежались белые, не тронутые загаром лучики — след всегдашнего этого прищура на свет. — Чего у нас тут забыли, вашбродие? Приёмка — она на готовом клеймит. А у нас тут готового нету. У нас тут само мерило родится.

В голосе была не наигранная гордость. И тем сразу облегчила Хабарову половину дела: человек, который гордится своим ремеслом, уже наполовину союзник, надо только не задеть гордость с разгону.