Калибр (СИ) - Северцев Андрей - Страница 2

К опушке вышли в сумерках, в другую войну — обозную, усталую, пахнущую смолой, конским потом и пригоревшей кашей. Считали и здесь. Фельдфебель водил пальцем по головам, сбивался, начинал сызнова; губы у него шевелились без мысли, как тянулась лента у того мальчишки. У коновязи ездовой негромко, без злобы, жаловался, что цинков не подвезли и в этот раз. Кто-то делил сухари и обронил цену: за осьмушку махорки ломили теперь как за фунт по весне. Всё это Хабаров складывал не думая, в тот же холодный счёт, где уже лежали тридцать шагов, четыре пуда и сорок патронов на винтовку.

Ротный прошёл вдоль присевших людей, остановился над пулемётом.

— Цел? — спросил он Сошникова.

— Цел, вашбродь. Лента подвела.

— Лента, — повторил офицер так, будто это слово он за день слышал двадцатый раз и устал от него больше, чем от обстрела. Он скользнул взглядом по Хабарову, по его погонам, по чужому, незнакомому ему лицу подпоручика, и не нашёл что сказать, и не сказал ничего. Пошёл дальше считать живых.

Хабарову сунули в руки тёплый котелок — кто-то из своих, не глядя, по заведённому порядку, в каком на войне делятся последним. Он ел жадно, не разбирая вкуса; тело, чужое и молодое, хотело есть, спать, жить и не задавало вопросов, и за это он был ему благодарен. Вопросы задавала другая его половина. Пока руки держали котелок, она пересчитывала опушку: сколько дошло, сколько осталось у серой стороны без позы, на сколько суток ещё хватит этой роте, если завтра снова поле. Кругом грелись у огня дожившие до темноты и о завтрашнем поле не думали. Он думал. Перестать считать он не мог.

У костра вполголоса передавали слухи, один другого глуше: что Перемышль уже отдан, что немец жмёт на Львов, что отводят всю армию и будут отводить до старых границ, а то и за них. Никто не спорил и не верил до конца — просто называли города — как станции в пути, мимо которых везут неведомо куда. Хабаров слушал и складывал своё: фронт отступал ровно настолько, насколько отстали заводы — на столько снарядов, винтовок, патронов и лент, сколько не сделали в срок. Города у костра называли вслух, а эту дробь — нет; её под этим небом, кажется, не считал никто.

Сошников сел прямо на землю у колеса, между колен поставил пулемёт — как ставят между ног уснувшего ребёнка, — и стал перебирать ленту звено за звеном. Пальцы у него были толстые, в ссадинах, и двигались бережно.

Хабаров опустился рядом. В кармане шинели рука нашла складной измеритель — латунный, потёртый, с тугим шарниром; нашла сама, и это было странно: рука знала вещь, которой он сюда не клал. Он развёл губки, тронул холщовое гнездо ленты, прикинул, как сидит патрон. Лента была старая. Нити вытянулись, гнёзда «поехали», и то и дело патрон она держала чуть-чуть не так. Чуть-чуть. На волос.

— Она у меня хорошая, — сказал Сошников, заметив латунь в его руках. Сказал ревниво, как о живом. — Я её берегу. Чищу каждый день. Это лента сопрела, вашбродь. Лента старая, новых не шлют. А она хорошая.

— Хорошая, — согласился Хабаров. — Её и подвело хорошее. Её берегли, а ленту — нет.

Сошников помолчал, переваривая.

— Прошку убило, — сказал он наконец, тихо, в ленту. — Второй номер мой. Прохор. Со мной с самой Польши шёл. Ленту тянул — лучше всех тянул, ровно. — Он мелко, наскоро перекрестился, не на образ, а так, в темноту, привычкой. — А нынче не он тянул. Короб тянул. Я-то отбил перекос, да поздно.

Он не сказал «я виноват». Но это в нём стояло, согнутое, невыговоренное, и он давил это пальцами по ленте.

Сошников вытянул из-за ворота шнурок с помятой медной гильзой, потёр её большим пальцем, как трут образок, и спрятал обратно за пазуху. Откуда гильза и чья — он не сказал, а Хабаров не спросил. У каждого на этой опушке было что-нибудь зажато в кулаке против темноты: у кого крестик, у кого затёртое письмо, у кого вот такая гильза. У Хабарова не было ничего — только чужой латунный измеритель в кармане да чужая, неизвестно чья, память, которую он боялся тронуть.

Хабаров мог бы объяснить. В нём уже было разложено всё на части: матерчатая лента тянется и набухает от сырости, гнёзда расходятся, патрон в разбитом гнезде гуляет, замок ловит его косо — и встаёт. Можно делать ленту жёстче. Можно набивать машинкой, с одним натягом по всей длине. Можно вообще звенья делать металлическими, рассыпными, чтобы каждое держало патрон само, без соседа. Всё это он знал, как таблицу умножения.

И ничего из этого нельзя было сделать здесь. Здесь была опушка, лошади и фельдфебель, сбившийся со счёта. Здесь у одного унтера была одна сопревшая лента, и других ему не выдадут до конца отступления, а может, и до конца войны. Он знал, как её чинят. Он сидел на земле и смотрел, как Сошников чинит её не так.

Раз он даже поймал себя на том, что тянется поправить большой палец унтера на холсте — на полпальца левее, где гнёзда сидели плотнее и натяг ложился вернее, — и придержал руку на полпути. Тут это было ни к чему. Палец Сошникова всё равно лёг бы туда, куда привык за войну, а не туда, где верно.

— Как тебя по имени? — спросил Хабаров.

— Игнат. Сошников Игнат. Тамбовские мы. — Унтер поднял на него светлые глаза. — А вас, вашбродь, давеча контузило. Вы у бруствера лежали ничком, я уж думал — отошли. А вы встали да про ленту враз и сказали. Я по двадцать лент на дню гляжу, рукой чую — и то не вдруг скажу, что косит. А вы глазом. Откуда?

Контузило.

Вот, значит, как это называлось снаружи. Хабаров провёл языком по зубам — чужие зубы, ровные, целые, молодые. Тронул переносицу. Где-то за этой переносицей, за этим лбом, был некто, кого Сошников знал, за кем шёл в канаву, кому говорил «вашбродь». Подпоручик. Двадцати шести лет. С латунным измерителем в кармане шинели и с гладкой пустотой на том месте, где у подпоручика полагалась бы память: о доме, о матери, о том, как звали собаку в детстве. Память была — только не его.

Он не стал её трогать. Как не стал бы совать руку в механизм, не зная, под каким он напряжением.

Странно было другое, и это было хуже всякого страха: страха-то и не было. Человека выдернули из одной жизни и втиснули в чужую — как патрон, что сел в гнездо с перекосом, — а внутри не дрогнуло ничего, кроме короткого вопроса, каким холодная половина головы встречает неверный замер: откуда расхождение. И сразу за ним — что с этим делать. Спокойствие это было не из храбрости: там, где у человека отзывается на такое, у него не отозвалось ничего. Вот этого и стоило бы испугаться. Откуда — он не знал. Что делать — пока тоже. Но руки уже жили, ели кашу, тащили станок, держали латунь; язык уже выговаривал чужим голосом «лента косит» и «ложись»; и где-то под чужим лбом, в чужой усталости, спокойно работал он сам, тот, прежний, из медленной жизни под лампой. Двое пока уживались в одной голове, не мешая друг другу, потому что заняты были одним.

— Игнат, — сказал он вслух, пробуя имя на чужом языке. — Покажи ленту. Всю.

Сошников протянул. Хабаров пропустил холщовую полосу через ладонь, медленно, гнездо за гнездом, как чётки, и на каждом десятом палец притормаживал сам, чувствуя слабину. Холст был сыроват, отдавал погребом и ружейным салом; от сырости он набух, и гнёзда сидели вразнобой — где туже, где с люфтом, в который патрон входил с едва слышным стуком. Двести пятьдесят гнёзд. В двух десятках — поведённых. Двадцать раз за эту ленту «максим» мог захлебнуться так же, как сегодня; двадцать раз по десять секунд тишины и по тридцать шагов серой перебежки, которую некому было бы остановить.

Он провёл ладонью и по самому пулемёту — по кожуху, по рубчатой рукоятке, по щитку с облупленной краской. Машина была сделана крепко, на совесть, на десятилетия вперёд. И весила как малая пушка. Прикинулось само, без его воли: снять бы пуд, да колёса прочь, да на лёгкий станок-треногу — и эту силу таскал бы по грязи один человек, не отставал бы от цепи на размытом спуске, и Прохор, может, тянул бы ленту ещё и завтра. Прикинула — и отложила в тот же длинный ряд, где уже лежали тридцать шагов, четыре пуда и цена фунта сахара.