Командир Бомбардировщика (СИ) - Отвагин Яр - Страница 11

Меня тянет за ними.

Тянет глупо, азартно, до зуда в руках: довернуть вслед, посмотреть, добить. Я эту тягу глушу второй раз за вылет. Догнать я их не могу. Уйду за ними — оставлю берег.

— Федя, лодка!

Молчание. Он смотрит.

— Пошёл! — орёт он. — Командир, пошёл он! След переменился, видишь? Вылез, зараза, вылез на глубину!

Я смотрю левым глазом вниз.

Тёмная точка на воде идёт теперь иначе. След за ней стал уже и длиннее, и она уходит от берега прямо, и уходит она заметно быстрее, чем шла.

Пошёл.

Вот это и есть всё, что я сегодня сделал. Один отрезок хода. Лодка выбралась и пошла.

Куда она придёт, сколько в ней людей, дойдёт ли она вообще — я не узнаю никогда. И тех, кто остался на кромке, я тоже не считал.

Победой это не назовёшь. Но лодка ушла, а значит, я сделал то, что успел.

— Аркадий, курс домой.

— Держи правее и вниз, — говорит он. — Дам поправку через минуту.

— Понял.

Нога у меня уже почти не работает.

Она держит педаль, но держит с задержкой, и я это чувствую по тому, как машина начинает подрагивать по курсу, когда я ослабляю усилие. Приходится помогать рукой и делать всё загодя.

Я пробую переставить её удобнее. Ставлю на пятку, потом на носок, потом опять как было. Бедро отзывается тупо и глухо, будто в нём лежит горячий кирпич, а от колена вниз идёт мелкая дрожь, которую я не могу остановить, потому что она не от страха и не от усталости, а просто мышца выработалась.

Ничего. Дотяну. Нам домой, а не в бой.

— Тимка, цел?

— На месте! — он втягивает воздух и добавляет тише: — Ничего мне, Пашка.

— Живой, командир, — говорит Федя. — Побили нас маленько.

— Штурман живой.

Побили. Маленько или не маленько, покажут те, кто в этом понимает.

Я вытираю правый глаз рукавом.

Рукав становится грязно-красным, и в нём остаётся тёплая липкая полоса, и я вижу этим глазом чуть лучше, на минуту, а потом всё снова затягивает. Тогда я вытираю ещё раз и понимаю, что так и буду вытирать до самой земли, через каждую минуту, как дворник — стекло.

Домой, значит.

Домой на чужой машине, с дырами в чужой обшивке, с ногой, которая почти сдалась, и с лодкой, которая пошла и которую я больше не увижу.

Ремень режет плечо.

Я подтягиваюсь на нём, вжимаюсь лопатками в спинку и сажусь прямее, и от этого в пояснице разгибается что-то, что стояло скрученным весь бой. Плечи ноют. Руки на управлении лежат тяжело, будто в них налили воды.

Впереди ещё вести.

В наушнике Тимка коротко втягивает воздух и обрывает себя на середине. Голос у него делается тихим и взрослым.

— Пашка, — говорит Тимка, — с запада идут ещё двое.

— Тимка, положение! — говорю я. — Где они относительно нас, куда идут, сближаются?

— Сзади справа! — отвечает он сразу. — Выше нас, Пашка. Идут наискось, к нам подбираются.

Вот и всё, что у меня есть.

Число и сторона. Больше про них я не знаю ничего, и то, что где-то там, во времени, лежит вся моя школьная память про сорок первый год, мне сейчас не сообщит ни типа, ни высоты, ни того, зачем они сюда идут.

Меня тянет повернуть голову и посмотреть самому.

Тянет сильно, потому что тридцать лет я привык видеть своё небо своими глазами, а не слушать про него чужой голос. Я поворачиваю на треть и упираюсь в красное.

Правый глаз залит кровью. Мутное, тёплое, и мигание не помогает, и я это уже проверял.

Значит, справа у меня Тимка. Другого правого глаза мне сегодня не выдадут.

— Говори всё время, — говорю я. — Меняются, сразу говори.

— Слышу!

— Аркадий. Они по нашему обратному пути идут или мимо?

Литвинов молчит секунду. Он там смотрит на карту и на них.

— Пересекают, — говорит он глухо. — Наш путь домой они режут. Если так пойдут дальше, встретимся.

Правая нога у меня на педали, и от ноги вверх идёт тупая боль, которая не отпускает педаль ни на секунду. Я перекладываю усилие в бедро и придерживаю линию.

Довернуть сейчас? Резко, широко, пока они далеко?

Нет. У меня нет ни цели для такого доворота, ни ноги для него. Я сорву устойчивый ход и получу ту же пару, только уже без запаса.

Идём, как идём. Пусть покажут себя.

Они показывают.

— Ближе! — говорит Тимка. — Пашка, они разошлись, один выше другого. Машины худые, как те, что над берегом ходили.

— Тип?

— Такие же, Пашка. Точно такие же.

Худые, с тонким носом, с той посадкой в воздухе, которая ни с чем не путается. Тимка их видит, а не гадает, и мне этого достаточно, чтобы принять к работе.

Немцы. Худые, с тонким носом, двое.

Не те, что ушли от берега. Те ушли на своё, эти пришли с запада, и связывать их между собой я не буду, потому что связать я могу только выдумкой, а выдумка мне сейчас не нужна.

— Они на нас идут? — говорю я. — Или мимо, к берегу?

— На нас, — говорит Тимка. — Пашка, они строятся, точно на нас!

Ну вот.

Выбрали. Большой, тяжёлый, дырявый, идёт медленно, и ясно, что ему сегодня досталось. Хорошая работа для двоих.

Почему выбрали, что у них в голове, приказано им, или сами решили — не моё знание. Мне отдано только видимое: две машины строят заход на меня.

Внизу и позади остаётся берег.

Там, где-то на воде, идёт баркас, который час назад вылез с мели и пошёл. Меня туда тянет левым глазом, тянет вернуться и покрутиться ещё, посмотреть, довести.

Не выйдет.

Ноги на второй круг у меня нет. Глаза нет. И если я сейчас пойду обратно, то к берегу приведу за собой ещё двоих, и всё, что мы там купили, отдадим назад с процентами.

Лодка получила своё начало хода. Дальше она сама.

— Аркадий, — говорю я. — Ведёшь домой. На Кагул.

— Есть на Кагул.

И вот тут внутри у меня что-то поднимается и просит объясниться. Перед кем — перед экипажем, перед собой, перед теми на берегу.

Домой на глазах у противника. Уходить, когда у тебя за спиной вода, а над водой люди.

Придави, Иванов.

Домой — это единственное, что я сегодня могу выполнить руками, ногой и этой машиной. Виражи мне недоступны, погоня недоступна, второй круг недоступен. А довести троих до своей полосы и притащить эту пару туда, где по ней могут ответить, — доступно.

Крутануть я не могу. Значит, идём прямо и живём на этой прямой.

— Слушайте меня, — говорю я. — Домой идём одной линией. Дёргаться не буду, крутиться не буду. Аркадий, поправки давай заранее, за минуту. Мне ногу готовить надо.

— Понял, — говорит Литвинов, и в этом «понял» ни одного лишнего звука.

— Тимка. Передай на базу. Где мы относительно пути, откуда угроза и что нас побили. Коротко.

— Есть передать!

— Федя, сектор твой. Проси то, что я могу дать.

— Понял, командир! — и тут же: — Ты только не крути, я тебя прошу.

— Не буду.

Тимка работает.

Я слышу в наушнике, как он говорит, и слышу, что говорит он коротко, по делу, без единого слова о том, какие мы молодцы. Потом пауза. Потом ещё раз.

С земли отвечают.

Голос приходит сквозь треск, спокойный и очень будничный, будто человек на том конце принимает не нас, а сводку погоды.

— Принято, — говорит он. — Понял вас.

И всё.

Ни «держитесь», ни «идём к вам», ни «сейчас поднимем». Приняли. Услышали.

— Гриша это, — говорит Тимка. — Миронов.

— Хорошо.

Больше от них сейчас ничего и не надо. Они узнали, что мы идём, с чем идём и кто у нас на хвосте. Что они с этим сделают и успеют ли — я не знаю и рассчитывать на это не буду. Рассчитывать я буду на педаль, на ремни и на троих в этой машине.

Мы идём домой.

Идём длинной прямой линией, и я эту линию держу так, как держат больное место: не трогая лишний раз.

Работать теперь надо иначе, чем я работал всю жизнь.

Всю жизнь я исправлял по факту: пошла машина не туда — довернул. Здесь так больше нельзя, потому что «довернул» у меня стоит теперь дорого и приходит с опозданием. Значит, всё начинаю загодя. Вижу, что через полминуты потребуется, и начинаю сейчас, малым, чтобы не пришлось потом большим.