Смерш - 1945 (СИ) - Ларин Павел - Страница 2

Двигался он на удивление грамотно. Низко, короткими рывками, каждый раз меняя направление. Ни одного лишнего движения. Так грамотно, что удавить хочется. Лёня Зотов — это как тот самый сын маминой подруги. Всё у него, сука, получается идеально.

Ждать пришлось минуты три.

Потом за водокачкой ударили сразу три «ручника». Пули высекли из борта шестого вагона длинную рваную полосу. Кто-то там заорал, пулемёт огрызнулся, захлебнулся и снова забил в сторону водокачки.

Ротный не жалел патронов. Полосу он вёл понизу, вдоль всего борта, и била она в одно и то же место, очередь за очередью. Через минуту у нижнего обреза замерцало. Ещё через полминуты доска взялась по-настоящему — вагон был, похоже, набит соломой, а такое добро горит охотно. Минут через пять дым стал нужной густоты.

Любопытно, но пулемет один хрен продолжал огрызаться на водокачку. Хотя, по-хорошему, пулеметчика надо срочно валить из вагона. Но нет. Он сидел на месте. Значит, есть приказ ценой своей жизни не подпускать к составу.

— Пошли! — рявкнул Карась.

Мы рванули вперёд. Справа, от водокачки, в дым нырнула третья фигура. Зотов успел вернуться и пошёл наперерез, к голове состава.

Шестьдесят метров. Дышать было нечем, глаза резало, из-под ног летел щебень. Где-то справа, в дыму, длинно и коротко бил пулемёт, но уже не прицельно.

Один раз рядом с моим плечом взвизгнуло и ушло в сторону. Дважды я споткнулся о какие-то камни.

Тридцать метров.

Пятнадцать.

Из дымной мути навстречу выскочил силуэт — фриц с карабином. Он услышал звуки чужого присутствия раньше, чем увидел меня и Карася, но у нас было преимущество. Мы сразу знали, что он там, а для него наше появление — полная неожиданность.

Я не стал стрелять. В такой каше запросто положишь своего — Мишка шёл слева, в двух шагах, и в дыму его силуэт от немецкого ничем не отличается.

Ушёл под ствол карабина, левой рукой сбил цевьё в сторону, правой ударил снизу в горло. Немец хрюкнул, начал складываться. Довернул его за воротник, впечатал виском в буксу. Готов. Двигаем дальше.

Дым конкретно сократил видимость. Мы выскочили возле бочки с огнем, как два черта из табакерки.

Солдат стоял спиной к нам и до последнего не понимал, что происходит. Обернулся, когда Карась был уже в двух шагах. Дёрнулся к кобуре — и получил прикладом ППС в рожу. Голова немца мотнулась, будто у тряпичной куклы. Он завалился боком под колёса и там затих.

А тот, что похож на офицера, повёл себя иначе.

Он не потянулся к оружию и не заорал. Обеими руками сгрёб ту самую стопку, что весь последний час откладывал себе под ноги, и швырнул её в огонь.

— Стоять, сука! — рявкнул я.

Поздно. Бумаги ухнули в бочку, разом вспыхнули от жара. Это закон подлости какой-то. До этого фрицы не могли их толком сжечь, а тут занялись — как родные.

Я кинулся к бочке, опрокинул её набок, вывалил содержимое на щебень. Дальше работал руками, бушлатом, сапогами. Часть занялась конкретно. Часть тлела. Часть уцелела. Самое интересное, фриц будто завис. Он стоял и смотрел стеклянными глазами, как я спасаю документы.

Внезапно чуть левее лязгнуло железо. Дверь соседнего вагона отъехала в сторону, и оттуда, из темноты, выскочили фигуры. Одна, вторая, третья. Четвёртая. Ещё фрицы. Сидели в засаде, сволочи.

— Соколов, четверо! — заорал Карась, попутно уходя за колёсную пару.

Но мне в этот момент стало не до новоприбывших фашистов. Немец, который сортировал бумаги, резко пришел в себя, перевел взгляд с почти потухших папок на мое лицо, моргнул и сорвался с места.

Он не побежал вдоль состава, где его срезали бы в две секунды, а прыгнул к рельсам, подобрался и ушёл под вагон — на ту сторону, через сцепку, вниз по откосу. Грамотно ушёл. Так уходит человек, который заранее посмотрел, куда лучше всего бежать в случае полной жопы.

— Мой! — крикнул я Карасю и рванул вслед за фрицем.

Пригнулся, проскочил под вагоном, выбрался с противоположной стороны. Сразу увидел фрица.

Шинель мелькала уже метрах в тридцати ниже по откосу. Чуть дальше начиналась лесопосадка. Уйдёт в деревья — возникнут сложности.

Я без каких-либо раздумий рванул вслед за фашистом. Строить планы некогда. Сейчас — только классическая погоня во всей её неприглядной бытовой уродливости.

В фильмах подобные сцены выглядят героически, в реальности — хрен там. Бежишь, язык через плечо, бушлат тяжёлый, автомат мотыляется. И на кой чёрт он бы сдался, табельное на что? Но мы шли к составу, заранее предполагая, что одними ТТ не обойдёмся.

Откос был крутой, сыпучий, я не столько бежал, сколько ехал, тормозя каблуками. Немец с настойчивостью африканского бегуна мчался вперёд, ровно и экономно, не оглядываясь. Не молодой, за сорок, а дыхание держит.

Двадцать метров.

Он всё-таки оглянулся. Всего один раз, коротко — и я успел заметить, как его рука ушла под полу.

Сука.

Бросился вправо и вниз, за секунду до того, как хлопнуло. Пуля прошла где-то над плечом. Второй выстрел ушёл в никуда, потому что стрелять на бегу, в полоборота, по движущейся цели — занятие крайне весёлое, но малопродуктивное. Впрочем, фриц и не рассчитывал попасть. Просто выигрывал себе десять лишних шагов.

Я ускорился. Догнал его на опушке. Прыгнул сзади в спину, обхватив поперёк, и мы полетели на землю вдвоём, в обнимочку, вспахав прошлогоднюю хвою.

Пистолет выскочил из руки немца, улетел куда-то в сторону.

Дальше стало ещё интереснее, чем было до этого.

Другой на месте фашиста начал бы вырываться. Этот — нет. Он крутанулся под моим весом, поймал левой рукой мою кисть, дёрнул на себя, а правым локтем коротко и мерзко ударил снизу вверх, в основание челюсти. Башка мотнулась назад. Моя башка, естественно. В глазах на мгновение плеснуло чёрным.

Школа абверовская. Хотя абвера уже год как нет — всех подгребли под СД. Но учат их по старинке.

Немец тут же попытался развить успех, вывернуться, а потом уйти в захват шеи. Тут он сильно лоханулся. Потому что вырываться из захвата и брать чужую шею — это разные вещи, и на вторую нужна доля секунды.

Я ему этой возможности не дал.

Уронил вес обратно на фашиста, всей грудью, вышибая воздух. Поймал его правую, крутанул и перевалил фрица мордой в хвою. Потом завернул руку наружу, за спину. Что-то громко хрустнуло. Немец коротко, сквозь зубы, зашипел.

Я не останавливался. Коленом придавил лопатки. Свободной рукой нашарил жгут в кармане.

— Тихо. Тихо, — сказал ему в затылок. — Ещё раз дёрнешься, руку сломаю. Мне без разницы, работают ли у тебя конечности, главное — чтобы язык был в порядке.

Немец перестал сопротивляться. Лежал, прижавшись щекой к хвое, и часто дышал.

Я стянул ему запястья. Проверил узел, потом обшарил шинель. Ни документов, ни писем, ни фотографий — ни-хре-на. Пустые карманы, вычищенные заранее, до последней крошки. Только в правом — початая пачка сигарет и всё.

Немец под моим коленом вдруг заговорил. Тихо, куда-то в землю.

— Zu spät, — выдохнул он. — Es ist längst fort…

И вот тут я возрадовался тому, что одиннадцать последних месяцев долбил этот язык, как буйнопомешанный. По вечерам, по ночам, вытаскивая из трофейных газет и из допросных протоколов каждое незнакомое слово. Даже учебник раздобыл. Пользовался любой возможностью, особенно с пленными носителями языка.

Мишка ржал первые полгода над моим фанатичным желанием владеть немецким хоть как-то, потом привык. К тому же Карась прекрасно знал, в личном деле у меня отмечено прекрасное владение языком, а в реальности — «хенде хох» и «гитлер капут».

Зато теперь я неплохо понимаю немецкую речь. И сейчас тоже понял.

«Поздно. Оно давно уехало» — вот что сказал фашист.

Я развернул фрица за плечо. Он посмотрел на меня снизу вверх — на его физиономии не было ни страха, ни злости. Только досада. Ровная, сухая досада человека, который жалеет об одном: не успел доделать работу.

— Что уехало? — спросил я по-немецки.