Патриот. Смута. Том 18 (СИ) - Колдаев Евгений Андреевич - Страница 13

Девятерых пленников связали. Подвели к краю рва. По настилу, подгоняя, подтолкнули первого на ту сторону, и так следом по одному начали переводить всех. Третий не выдержал, не смог смотреть все это, попытался удрать, но тут же был остановлен ударом в бок. А потом дело завершила сабля. Упал, перестал двигаться. Его подхватили, раскачали и закинули через вырытый ров на сухие ветки.

Так даже было проще. Все же в бою, при попытке к бегству пал.

Семеро перешли, не сопротивлялись. Настал черед Эразма Стравинского. Он злобно зыркнул на меня, на собравшихся. Попытался выплюнуть кляп. Его толкнули вперед, за остальными, но тот дернулся, попытался растолкать сопровождавших, пробиться ко мне или куда-то еще мимо, удрать одним словом. Но Иван Чершенский лично следил, замерев с коротким копьем в руках. Когда все это началось, сделал шаг и вонзил без всяких слов острие шляхтичу в бок. Тот дрогнул. Вскинул голову, уставился на казака.

— Туда его, собратья. — Спокойно проговорил Чершенский. — Сабли вон.

— Нет! Нет! — Взревел кто-то из пленных казаков. — Браты. Мы же с вами! Мы же с Дону! Браты! Как же так!

— Ты, падаль, какому богу молился? — Процедил зло Чершенский. — Бабке костлявой. Так вот и расплата пришла. Милок.

Лицо его исказила злобная гримаса, оскалился.

— Вперед, братья.

Несколько человек последовали за пленниками, миг, другой, взмахи сабель, и тела всех девятерых легли на той стороне.

— Вот и покончено с этим. Отец. — Василий уставился на старика. — Ты доволен?

— Господь с тобой, казак. — Проговорил утомленно Климент Дубля. — Когда люди гибнут, как довольным можно быть.

— И то верно. Но, раз выбрал их, то так должно было.

— Да, казак. — Вздохнул тяжело местный староста. — Такое, что эти девять творили, простить нельзя.

— А с остальными что? — Проговорил хмуро Чершенский. Куда-то вся чудаковатость его делась. Серьезен был сверх меры. — Отпустишь? — Повернулся ко мне. — Государь. Отпустишь их?

— Церковь строить будут. — Ответил я спокойно. — Климент Дубля так решил. А я думаю, раз тот, кого пытали и мучали, раз все жители Холма сошлись на этом, то мне такое решение поддержать надо.

Повисла тишина.

— Государь. Дозволь, как все сожжем. — Вздохнул Чершенский. — Дозволь мне здесь остаться с моими парнями. Знаю я. Чудной я. Но…– Злобная ухмылка пересекла его лицо. — Приглядеть хочу за ними всеми. Так приглядеть, чтобы не один храм они построили, а несколько и не зароптали. За такими же глаз да глаз.

Секунду я обдумывал, но ответ дал вполне положительный.

— Если брат твой, полковник, не против, тебя оставлю с двумя сотнями.

— Спасибо.

Повисла тишина. Люди Василия Чершенского вернулись, обтерли сабли, загнали их в ножны, встали вблизи костров. Мосток, по которому ходили последние, убрали. Климент замер как раз в этом месте, смотрел на наваленную гору относительно сухих бревен, валежника. Радим Беспал жался к нему. Слезы текли из его глаз. Он что-то шептал. Здесь же погибли его близкие и родные. Он пытался сюда сам пробраться, забрать, похоронить. Но не смог. Смелости не хватило.

Повернулся.

С одной стороны, прижатые к болоту, стояли несколько сотен пленников. Не пытались бежать, пробиться через оцепление. Да и смысл. Все бы здесь полегли. С другой приличной кучей народу замерли местные. Разделяло нас пространство, занятое буреломом, через которое теперь проходила приличной ширины дорога.

— Запаливай. — Проговорил я спокойно. Махнул рукой.

Люди Чершенского опустили факелы в костры, метнули, сделали это еще и еще раз. Три десятка зажженных промасленных головешек полетело в огромный костер. В одном месте, во втором, в третьем полыхнули языки пламени. Разгоралось не сразу.

Воронье разоралось. Заволновалось. Оно — то ждало новую поживу, а тут вышло все совсем иначе. Недовольные они кричали, ругались. Срывались с веток, носились над разгорающимся огромным костром.

— Рванет скоро, чтобы коряги разворошить. — Проговорил я.

— Да. — Ответил Чершенский. Лик его с серьезного резко сменился на довольный и даже веселый. — Гори! Гори ясно! Чтобы не погасло! Глянь на небо! Вороны кружат! Раз два, стремись как вода! А на четыре, вскинь к небу руки шире!

Я уставился на него с удивлением.

— Все. — Он вновь стал спокоен. — Мое заклинание, государь, и твоя воля сильнее колдовства черного. Пусть птицы черные его уносят прочь! Чист город Холм! Чиста земля Русская!

— Чиста. — Поддержал его я спокойно. — Идем.

Мы спокойно двинулись от начавшего разгораться кострища. Добрались до лошадей. За спиной как раз громко ухнуло. Поднялись кверху, разлетелись в стороны массивные пни.

Я взлетел седло, повернул скакуна к сгрудившимся пленным. Они смотрели то на пожар, то на меня, то на птиц, кружащих над огромным кострищем, в которое мы превратили капище, сделанное Лисовским.

— Ну что, пленные. Готовы услышать судьбу свою?

Все молчали, глаза потупили.

— Климент Дубля, староста Холма ее вынес. Человек местный, которому вы крови попили столько, сколько нет ни в одном человеке. Вы дом его жгли, вы близких его убивали. — Кто-то из замерших и слушающих перекрестился. Один, второй, пятый, десятый. Многие. — Так вот. — Я обвел их всех взглядом, выдержал паузу, пусть помучаются немного. Хоть так.

— Решили мы с ним… Жить вам и церковь строить! В Холме!

Собравшиеся не сразу поняли, что речь идет о том, чтобы их оставить в живых. Судя по глазам, по поведению, большинство из них смирилось со своей участью. Думали, сейчас сгорит проклятое место, а потом и за нас возьмутся. Некоторые поглядывали по сторонам, сговаривались о том, как пробиваться, уходить. Это тоже было видно невооруженным глазом, поэтому мои люди ситуацию контролировали полностью. Если бы что и началось, то тут же и закончилось бы, потонув в крови. Аркебузы заряжены, оружие наготове.

А тут гром среди ясного неба.

Церковь строить!

— Благодарите христолюбивых жителей Холма. — Проговорил я уже не так громко. — Они на зло добром ответили. Но! Если кто что удумает! Здесь мои люди остаются! Суд быстр будет!

Справа, за прилично поредевшим растащенным буреломом, к небу поднимался невероятный столб пламени. Жар стоял дикий, дым виден был, скорее всего на многие версты. Птицы разлетались прочь. Собравшееся было воронье злобно каркало, но здесь им больше ловить нечего. Улетали, уносились прочь. Уверен, и в самом болоте и в лесах окрест, почуяв запах дыма, зверье начало разбегаться.

Лесной пожар и его ужас записан каждому зверю в подкорку. Будь ты заяц или медведь, белка или лось,все едино. Не унесешь лапы свои подальше, сгоришь.

Огромное кострище грело даже на таком расстоянии. А отъехали мы прилично.

— Воеводой Холма назначаю пока, до срока, Василия Чершенского. — Проговорил спокойно, чтобы все вокруг слышали. — Собратья! Дело сделано! Место проклятое горит! Эти… — Я обвел взглядом удивленных и не верящих в свое счастье, пленников. — Эти пусть еще посмотрят, а дальше всех их в город! И поутру на работы. Климент Дубля распорядится кому и куда.

Собравшиеся шокированные люди переглядывались. Один поклонился неспешно и опустился на колени. Второй, третий, и так все они стали опускаться. Не все, но большинство, спустя минуту замерли у окраины топи. Крестились люди, молились, говорили что-то нечеткое. Скорее слова благодарности мне и господу за спасение. Только малый отряд панов замер, переглядывались, перешептывались.

— Что, панове? — Уставился я на них. — Или от дара откажетесь?

— Дар великий. — Один выступил вперед, поклонился. — Жизнь ты нам подарил, хотя было за что казнить всех. Подбородок поднят, в глазах горит злой огонь. Но. Мы рыцари. Мы не лесорубы и не зодчие.

Повисла тишина. Он смотрел на меня снизу вверх. Разделяло нас метров пятнадцать, довольно много все же. Я выдержал короткую паузу и произнес сухо.