Невысказанное - Пирс Блейк - Страница 1

Скрип. Скрип.

Кресло-качалка медленно ходило взад-вперёд по деревянному полу. Хихиканье. Вспышка быстрых движений больших пальцев по светящемуся экрану телефона. Ещё одно хихиканье.

– Прелесть, – произнёс он мягким, певучим голосом. Голосом нежным, как лилии, качающиеся на летнем ветру. Голосом, похожим на гладкий камень, найденный на промытом дне реки.

Скрип. Скрип.

Он оттолкнулся ногами от шершавого, не покрытого лаком деревянного пола. В окно сбоку он заметил движение у причала внизу. Кран как раз грузил на судно контейнеры. Большой сухогруз вёз контейнеры, выкрашенные в красный, белый и синий. Их легко было бы принять за патриотичные, если бы не имя на борту. Le Petite.

Он всмотрелся через тонированное стекло, глядя на океан. А потом резко перевёл взгляд на женщину напротив. – Так какой у тебя любимый цвет? – спросил он тем же высоким, певучим голоском.

Она не ответила. Он поднял глаза от телефона, от сообщений, нахмурился. – Ты меня слышала? – твёрдо сказал он.

Она покачала головой, в глазах плескался страх. Кляп, раньше стянутый на её рту, теперь сполз под подбородок и выглядел нелепо – как седая, запачканная слюной борода Санта-Клауса. Он болтался, пока она мотала головой; она всхлипнула, и слёзы покатились по щекам.

Запястья женщины были привязаны к неподвижному металлическому стулу. Скрип, скрип его собственного кресла тянулся зловеще в тишине.

Женщина запинаясь выдавила: – П-пожалуйста!

– Нет, – резко сказал он. – Мы это уже проходили. Просто ответь на вопрос, иначе кляп вернётся на место. Ну? Какой у тебя любимый цвет? И помни… НЕ ВРИ! Последние слова он выкрикнул, и голос сорвался в внезапную вспышку ярости.

Она дрожала, но всё же сумела выдавить: – Синий! Мой любимый цвет – синий.

Мужчина успокоился, улыбнулся и изящно, почти по-женски махнул рукой в сторону окна. – Синий, как море, – сказал он. – Синий, как твои глаза. У тебя очень красивые глаза. – И снова уткнулся в телефон, быстро набирая текст, и опять захихикал, получив ответ.

На женщину он не смотрел. Да и не особенно хотел. Она была всего лишь хранилищем информации. Инструментом в его поисках.

Появилось ещё одно облачко сообщения, и он жадно прочёл текст; по позвоночнику пробежала дрожь удовольствия, защекотала руки.

Этот выброс дофамина был сильнее любого наркотика, что он пробовал – а пробовал он немало, – и сильнее любой еды, что ему доводилось есть.

– Какое твоё любимое воспоминание об отце? – снова спросил он, подняв глаза.

Слёзы всё текли по щекам женщины. Губы дрожали, пока она пыталась набраться смелости ответить.

Он театрально закатил глаза. – Да ну! – огрызнулся он. – Быстрее!

Но тут её взгляд вспыхнул. Он заметил это, увидел, как в ней поднимается решимость. Она откинула голову, раскрыла рот и закричала во весь голос.

Не успела вырваться и половина звука, как он бросился к ней. Быстро, как юркий паук. Кресло-качалка опрокинулось за его спиной и глухо тукнуло об пол. Но он уже был у кричащей женщины и зажал ладонью её губы, перекрыв звук, словно кто-то вдруг заткнул кран.

Он злобно уставился ей в висок.

Она была беззащитна. Туго связана, а металлический стул прикручен к полу. Оставалось только тяжело дышать в панике – ноздри раздувались, глаза расширялись.

Он прошептал ей на ухо:

– Это было не очень умно.

А потом натянул кляп обратно, вдавив его между губ. Она захрипела какое-то слово, какое-то извинение.

– Поздно извиняться, – прошептал он. – Попробуем ещё раз потом. А сейчас тихо: твои рыдания меня отвлекают. Нахмурившись, он вернулся к опрокинутому креслу-качалке, поднял телефон и само кресло и поставил его на место.

Опускаясь обратно на деревянное сиденье, он уставился на экран.

В порыве броситься на неё он выронил устройство – и теперь экран был треснут. Треснут! Он свирепо посмотрел, переведя взгляд с разбитого экрана на женщину, захлёбывающуюся паникой.

– Ты это сделала, – произнёс он сурово и повернул телефон так, чтобы она увидела, в чём именно провинилась. – Ты это сделала, – рявкнул он; голос дрожал от злости.

Она всхлипнула, пытаясь отодвинуться назад.

Но отступать ей было некуда.

Она застряла. Беспомощная.

За окном грузовое судно протяжно прогудело. Готовилось выйти из гавани. Стрелы кранов уже отъехали. Корабль снова возьмёт курс на Францию. Крики с причала, оклики грузчиков, рабочих, рыбаков – всё это с лихвой заглушало слабую вспышку, сорвавшуюся с его новейшей личности.

А ей, этой личности, как он их называл, предстояло на собственной шкуре узнать, что значит ослушаться.

Кора была заперта в камере предварительного содержания в подвале штаб-квартиры ФБР. Дом . . . единственное место, которое она по-настоящему знала как дом. Холодный бетон и решётки вокруг служили лишь границами для её утренней тренировки. Она закончила очередной подход отжиманий, поднялась и рухнула на койку позади себя, тяжело дыша.

Лоб блестел от пота. Татуировки на предплечьях уходили под рукава, особенно заметные на фоне натянутых, но сухих мышц. Кожа была горячей после двухчасового утреннего ритуала. Она делала так каждое утро: говорила себе, что тогда в голове меньше тумана.

А сейчас, задыхаясь после тренировки, она всё равно чувствовала, как мысли несутся по кругу. Она зарычала, вдавила затылок в стену у койки, вытянув ноги перед собой.

Теперь это был её дом. Такой тюремный быт, если подумать, всегда ощущался для неё чем-то родным.

Не Западная Вирджиния. Не родительский дом. Это никогда не было домом.

А здесь, в ФБР, где она когда-то была восходящей звездой – а потом её вышвырнули за ненадобностью.

По её же чёртовой вине, конечно. Она это знала. Это она позволила себе играть с трезвостью, будто с чем-то необязательным. Это она той ночью пошла на тот уличный угол – и за ней увязался частный сыщик.

Тот самый, которого заместитель директора Огден приставил следить за ней.

Вот же ублюдок.

Он проследил за ней до Западной Вирджинии. Между ними это стало личным. И теперь . . .

Она поморщилась, откинулась назад и прижала голову к холодной бетонной стене, чувствуя под черепом мягкие выступы шершавого камня. Ноги вытянулись на металлической койке. Ни одеяла. Ни подушки.

Она была здесь уже три дня. Жратва тоже была дерьмовая, но она этого и ждала и, в каком-то смысле, успела привыкнуть ещё со времён службы на флоте.

Теперь, барабаня пальцами по холодному металлу койки и слушая глухой отдающийся звук, она вздрогнула, остановилась и опустила взгляд на левую руку.

Мизинца не было. Только белая повязка туго стягивала культю. Ещё один маленький «подарок» жизни за пределами нормы. Схватка с местными копами в маленьком сельском городке, где жили её родители.

Она думала, что помогает. Что поступает правильно. Но жизнь умела бить в зубы. Она снова шевельнулась, поморщившись: по руке и плечу прошила вспышка боли. Она уже и сама не могла сказать, от старой ли это травмы или от какой-то новой раны, схваченной на прошлой неделе.

Она вздохнула и уставилась сквозь решётку камеры в длинный подвальный коридор – к укреплённой бетонной стене и двери напротив.

По крайней мере, на этот раз она была заперта не в подвале полицейского участка – с гранатой и дурным характером.

Некоторым вещам суждено заканчиваться слезами.

Три дня назад её арестовали – после перестрелки на старой просёлочной дороге, когда она занималась тем, что Огден назвал «самозваным вершительством правосудия», – и Кора понимала: будущее у неё вырисовывается не слишком радужное.