Неведение отца Брауна - Честертон Гилберт Кий - Страница 2

Самое невероятное в чудесах – это то, что они действительно случаются. Облака на небе могут сложиться в пристальный облик человеческого глаза. Дерево посреди пейзажа в сомнительном путешествии может принять точную и замысловатую форму вопросительного знака. Я сам видел обе эти вещи за последние несколько дней. Нельсон действительно умирает в миг триумфа; а человек по фамилии Уильямс может совершенно случайно убить человека по фамилии Уильямсон – это звучит почти как детоубийство. Словом, в жизни есть нечто эльфийски-непредсказуемое, что люди, полагающиеся на прозу жизни, способны вечно упускать из виду. Как удачно выражено в парадоксе По, мудрость должна брать в расчет непредвиденное.

Аристид Валентен был французом до мозга костей; а французский ум – это прежде всего и исключительно ум рациональный. Он не был «мыслящей машиной» – это бессмысленное выражение современного фатализма и материализма. Машина лишь потому и машина, что она не способна мыслить. Но он был человеком мыслящим и притом человеком трезвым. Все его удивительные успехи, порой казавшиеся почти фокусами, достигались упорной логикой, ясной и прямой французской мыслью. Французы поражают мир не тем, что начинают с парадокса; они поражают его тем, что доводят до логического завершения очевидную истину. Они способны завести ее так далеко, как это случилось во времена Французской революции. Но именно потому, что Валентен понимал силу разума, он осознавал и его пределы. Только человек, ничего не смыслящий в моторах, может рассуждать о поездке без топлива; только тот, кто ничего не знает о разуме, может говорить об умозаключениях без твердых и бесспорных основ. А здесь у него не было никакой опоры. Фламбо упустили в Гарвиче; и если он действительно был в Лондоне, то мог скрываться под любым обличьем – от высокого бродяги на Уимблдон-Коммон до статного распорядителя банкетов в отеле «Метрополь». В состоянии полной неизвестности у Валентена был свой особый взгляд и свой собственный метод.

В подобных случаях он полагался на непредвиденное. Когда он не мог идти путем разумного, он хладнокровно и методично выбирал путь неразумный. Вместо того чтобы отправляться в ожидаемые места – в банки, полицейские участки, на явки, – он систематически шел не туда; стучался в каждый пустой дом, сворачивал в каждый тупик, заходил в каждый заваленный мусором переулок, обходил каждую извилистую улочку, которая только зря уводила его с дороги. Он обосновывал этот безумный способ вполне логично. По его словам, будь у человека хоть одна зацепка, это был бы худший путь; но если зацепки нет вовсе, это лучший путь, потому что остается хотя бы шанс, что любая странность, бросившаяся в глаза преследователю, привлекла внимание и преследуемого. Где-то человек должен начать, и лучше всего – именно там, где другой предпочел бы остановиться. Что-то в этой лестнице, ведущей в заведение, что-то в тишине и причудливости ресторанчика пробудило в сыщике неожиданную романтическую нотку и заставило его нанести удар наугад. Он поднялся по ступеням и, сев за столик у окна, заказал чашку черного кофе.

Было уже позднее утро, а он еще не завтракал; легкий беспорядок на соседних столиках, оставшийся после чужих трапез, напомнил ему о голоде. Добавив к заказу яйцо пашот, он задумчиво начал сыпать в кофе белый сахар, ни на миг не переставая думать о Фламбо. Он вспоминал, как однажды Фламбо ускользнул с помощью маленьких маникюрных ножниц, а в другой раз – благодаря пожару в доме; как однажды спасся тем, что оплатил письмо с неоплаченной пошлиной, а в другой – тем, что заставил людей смотреть в телескоп на комету, которая якобы могла уничтожить мир. Валентен считал свой детективный ум не хуже ума преступника, и это было правдой. Но в то же время он отлично понимал свое невыгодное положение.

– Преступник – это творец; сыщик – лишь критик, – произнес он с кислой улыбкой, медленно поднес чашку кофе к губам и тут же поставил её обратно.

Он насыпал в кофе соль.

Он посмотрел на сосуд, из которого высыпался серебристый порошок; это, несомненно, была сахарница – столь же однозначно предназначенная для сахара, как бутылка шампанского предназначена для шампанского. Ему стало любопытно, зачем там держат соль. Он огляделся, нет ли поблизости более привычных емкостей. Да, они были: две солонки, обе полные до краев. Быть может, в солонках находилась какая-нибудь особая приправа. Он попробовал содержимое – это был сахар. Тогда он с вновь ожившим интересом обвел взглядом ресторан, желая увидеть, не осталось ли в нем иных следов того своеобразного вкуса, который заставляет держать сахар в солонках, а соль – в сахарнице. Но, если не считать странного пятна какой-то темной жидкости на одной из оклеенных белой бумагой стен, всё заведение выглядело опрятным, уютным и самым обыкновенным. Он позвонил, вызывая официанта.

Когда тот поспешил к нему – с растрепанными волосами и слегка затуманенным взглядом, что было вполне простительно в такой ранний час, – сыщик, не лишенный чувства к простейшим формам юмора, предложил ему попробовать сахар и удостовериться, соответствует ли он высокой репутации заведения. В результате официант вдруг зевнул и окончательно проснулся.

– Вы разыгрываете эту изысканную шутку над своими посетителями каждое утро? – осведомился Валентен. – Вам еще не надоело менять местами соль и сахар?

Когда смысл этой иронии дошел до него, официант сбивчиво заверил гостя, что у заведения, разумеется, не было подобных намерений; это, должно быть, какая-то чрезвычайно странная ошибка. Он поднял сахарницу и осмотрел её; поднял солонку и осмотрел её тоже, и лицо его становилось всё более недоуменным. Наконец он внезапно извинился, торопливо ушел и через несколько секунд вернулся вместе с хозяином. Хозяин также исследовал сахарницу, затем солонку; и он тоже пришел в полное замешательство.

Вдруг официант, запинаясь, разразился потоком слов.

– Я думаю, – с жаром пролепетал он, – я думаю, это те два священника.

– Какие два священника?

– Те два священника, – сказал официант, – что плеснули супом в стену.

– Плеснули супом в стену? – переспросил Валентен, решив, что перед ним, вероятно, какая-то странная итальянская метафора.

– Да, да, – возбужденно подтвердил служитель и указал на темное пятно на белых обоях. – Вон туда, на стену.

Валентен вопросительно посмотрел на хозяина, и тот поспешил прийти на помощь с более обстоятельным рассказом.

– Да, сэр, это чистая правда, хотя я не думаю, что это как-то связано с солью и сахаром. Два священника пришли сюда очень рано, едва мы открылись, и ели здесь суп. Оба были тихие, приличные люди; один расплатился по счету и ушел; другой, который, судя по всему, был куда более неуклюжим, еще несколько минут собирал свои вещи. Но в конце концов ушел и он. Только в ту самую секунду, когда он собирался выйти на улицу, он нарочно поднял свою чашку, в которой еще оставалось полпорции супа, и выплеснул его прямо на стену. Я сам был в задней комнате, и официант тоже; так что я успел только выбежать и увидеть, что стена забрызгана, а в зале никого. Особого вреда он не причинил, но дерзость была поразительная; я попытался догнать их на улице. Да только они уже успели уйти далеко; я лишь заметил, что они свернули за ближайший угол, на Кэрстэрс-стрит.

Сыщик уже был на ногах: шляпа надвинута, трость в руке. Он давно решил, что в беспросветном мраке собственного неведения ему остается только идти за первым странным указанием, которое встретится на пути; и это указание было достаточно странным. Расплатившись по счету и с грохотом захлопнув за собой стеклянную дверь, он вскоре уже быстро шагал по соседней улице.

Хорошо еще, что даже в такие лихорадочные мгновения его взгляд оставался быстрым и холодным. Нечто в витрине лавки мелькнуло перед ним, как короткая вспышка; он вернулся и присмотрелся. Это была популярная овощная и фруктовая лавка: товар лежал на виду, под открытым небом, и был снабжен четкими ценниками с названиями и ценами. В двух самых заметных лотках были навалены две горки – апельсинов и орехов. На орехах лежал кусок картона, на котором крупным синим мелом было написано: «Лучшие мандарины – по две штуки за пенни». На апельсинах красовалась столь же четкая и точная надпись: «Отборные бразильские орехи, 4 пенса за фунт». Месье Валентен посмотрел на эти две таблички и смутно ощутил, что уже встречал недавно именно этот изысканный вид юмора. Он обратил внимание краснолицего торговца, мрачно поглядывавшего вдоль улицы, на неточность его объявлений. Тот не сказал ни слова, а лишь резко переложил каждую карточку на подобающее место. Сыщик, элегантно опершись на трость, продолжал рассматривать лавку. Наконец он произнес: