Крысиный яд с лимоном: Волчья стая (СИ) - Ришелье Марьяша - Страница 6

А потом камера показала крупный план — и я поняла, почему Серёга поперхнулся кофе.

— Твою мать, — вырвалось у меня совершенно непрофессиональное.

— Вот именно! — Воронов в отчаянии всплеснул руками. — Твою мать, Абрикосова! Ты посмотри на это! Это... это не член! Это бревно! Это пожарный шланг! Это оружие массового поражения!

— Успокойся, — я пыталась сохранить остатки профессионализма, но предательский смех уже подкатывал к горлу. — Это просто... анатомическая особенность.

— Особенность?! — он ткнул пальцем в экран, рискуя повредить монитор. — Ты психиатр, Тань! Ты должна понимать! Это не особенность, это... это аномалия! Я требую медицинскую справку! Это оружие массового поражения! Как он вообще с этим ходит? Как сидит? Как...

— Серёга! — я уже откровенно хохотала. — Ты завидуешь?

— Я?! — он возмущенно развернулся ко мне. Его лицо все еще было пунцовым, но теперь к возмущению примешивалась какая-то мальчишеская обида. — Я не завидую! Я возмущен! Это же подозреваемый! А у него...

— У него член тридцать сантиметров, — закончила я, вытирая выступившие от смеха слезы. — И что? Размер члена не коррелирует с вероятностью совершения серийных убийств, Воронов. Это научный факт. Хочешь, ссылку на исследование дам?

— Не хочу я твою ссылку! — он наконец выключил монитор и уставился в черный экран с таким видом, будто тот его лично оскорбил. — Я хочу знать, зачем им камеры в спальне? Это нормально? Это, по-твоему, здоровая семейная динамика?

Я перестала смеяться и задумалась. Действительно. Зачем?

— Может, он говорил правду, — медленно сказала я. — Система умного дома по контракту. Камеры везде. Он не пытается ничего скрыть. Даже это.

— Даже это — не скрывает, — буркнул Воронов. — Выставил напоказ свое... свое хозяйство. И жену заодно.

— Ты заметил ее лицо? — спросила я тихо. — Пока ты пялился на его... хозяйство. Ты заметил, как она на него смотрит?

Серёга замер. Потом медленно покачал головой.

— Я не...

— Она смотрит на него как на бога, — сказала я. — Как на единственного мужчину во вселенной. Там нет страха, Воронов. Нет принуждения. Нет жертвы. Там двое взрослых людей, которые друг друга хотят. И это... странно. В контексте дела. Но это так.

Воронов долго молчал. Потом вздохнул, потер шрам над бровью и потянулся за пончиком.

— Знаешь, что самое обидное? — сказал он с набитым ртом. — У нас нет доказательств. У нас есть тридцать пять камер, которые доказывают, что он невиновен. У нас есть семь трупов, которые доказывают, что кто-то их убил. И у нас есть...

— Тридцать сантиметров невиновности, — фыркнула я.

— Именно! — он хохотнул, наконец отпуская напряжение. — Член как алиби. История криминалистики такого еще не знала. Может, запишем в протокол? «Подозреваемый обладает анатомической особенностью, исключающей...»

— Заткнись, Воронов.

— Молчу. Но справку я все равно запрошу.

Я швырнула в него скомканной салфеткой. Он поймал, ухмыльнулся, и на секунду стало легко, как в старые времена, до всей этой истории с трупами и звериными улыбками. А потом мы снова посмотрели на погасший монитор — и реальность вернулась.

Семь мертвых женщин. Одна странная семья. И ни единой зацепки.

— Что дальше? — спросил Серёга.

— Дальше, — я потянулась и взглянула на часы (полночь, прекрасно), — я хочу поговорить с Таей. Без Льва. Без Саши. Только она и я. Завтра же.

— Думаешь, он отпустит ее одну?

— А вот это и будет проверкой.

Я поднялась, собрала свои заметки и уже у двери обернулась:

— И, Серёж... если ты еще раз подавишься кофе при просмотре улик — я напишу рапорт. О профессиональной непригодности. По причине излишней впечатлительности перед лицом вражеской артиллерии.

— Иди ты, Абрикосова.

— Спокойной ночи, следователь.

— Спокойной. И чтоб тебе не снилось это... оружие массового поражения.

Я рассмеялась и вышла в коридор, чувствуя, как усталость смешивается с охотничьим азартом. Завтра будет новый день. И новая попытка понять, что скрывается за красивыми лицами семьи Полянских.

Мне снился странный сон. Будто я стою в саду, полном роз, но розы эти не красные и не белые, а какого-то неестественного, вишневого цвета. Как волосы Таи Полянской. Они шевелятся, тянут ко мне стебли-щупальца, и один из бутонов раскрывается, а внутри — не лепестки, а человеческий глаз. Голубой. С кукольными ресницами. Он смотрит на меня и моргает. И я слышу шепот: «Они врут. Они все тебе врут. Даже те, кого ты любишь».

Я проснулась оттого, что кто-то ломился в мою дверь.

Нет, не ломился. Уже вошел. Я услышала звон ключей — резкий, металлический, до боли знакомый. Дубликат моих ключей был только у одного человека. Того самого, кто десять лет делал вид, что не замечает, как я на него смотрю. Того самого, кто сегодня чуть не захлебнулся кофе при виде анатомических подробностей подозреваемого.

Дверь распахнулась, и в мою спальню буквально влетел Сергей Воронов.

— Абрикосова! Подъём! Это срочно!

Я села в кровати, пытаясь проморгаться и одновременно нашарить рукой выключатель ночника. Получилось не сразу. В темноте я видела только силуэт — высокий, взъерошенный, с диким выражением лица, которое угадывалось даже в полумраке. Пахло от него холодным ночным воздухом, сигаретами (он же вроде бросил) и отчаянием.

— Ты с ума сошел? — мой голос звучал хрипло со сна. — Три часа ночи, Воронов! Ты чем думал, когда...

— Я думал! — он перебил меня, и это было настолько на него не похоже, что я заткнулась на полуслове. Сергей Воронов, который обычно цедил слова сквозь зубы с ленивой грацией сытого кота, сейчас напоминал вулкан на грани извержения. — Я домой пришел, лег, закрыл глаза — и не смог уснуть. Все думал. И знаешь, что я надумал?

— Что тебе срочно нужен смирительная рубашка и мой профессиональный диагноз?

— Нет! — он подскочил к кровати и, не спрашивая разрешения, плюхнулся на край. Мой матрас жалобно скрипнул. — Я надумал про камеры. В спальне. Помнишь?

Я вздохнула и потерла глаза. Сон про вишневые розы все еще цеплялся за край сознания липкими щупальцами.

— Помню. Ты чуть не умер от кашля. Я чуть не умерла от смеха. Потрясающая история, расскажу внукам.

— Да нет же! — он развернулся ко мне, и я наконец разглядела его лицо в свете уличного фонаря, пробивавшегося сквозь неплотно задернутые шторы. Он был не просто возбужден. Он был напуган. И это пугало меня. Потому что я видела Воронова в перестрелке, видела его лицом к лицу с пьяным дебоширом, вооруженным обрезом, видела его на месте особо жуткого убийства — и он никогда, никогда не выглядел так, как сейчас.

— Камеры в спальне, — сказал он, чеканя слова, будто давал показания на допросе. — Это перебор. Ты сама сказала. Мы оба подумали: зачем? Нормальные люди не ставят камеры в спальне. Тридцать пять штук по всему дому — окей, паранойя, деньги, страховка. Но спальня? Либо он извращенец и любит потом пересматривать...

— Либо? — я подалась вперед. Сон окончательно слетел.

— Либо это не его желание, Тань. — Воронов схватил меня за плечи, и я почувствовала, как дрожат его пальцы. — А её.

В комнате повисла тишина. Я слышала только наше дыхание — его, частое, взволнованное, и мое, которое становилось все медленнее и глубже по мере того, как до меня доходил смысл его слов.

— Объясни, — сказала я тихо.

— Смотри. — Он отпустил мои плечи (я тут же пожалела об этом) и начал загибать пальцы, как делал всегда на оперативных совещаниях, когда распутывал сложное дело. — Тая. Маленькая, хрупкая, миниатюрная. Сто сорок пять сантиметров роста. Он — сто восемьдесят, мускулистый, зверь. Мы видели, как он на нее смотрит. Как собственник. Как хищник. Она для него не просто жена. Она — его. Его вещь. Его сокровище.

— Это я заметила.

— Но что, если она тоже это заметила? — Воронов загнул второй палец. — Что, если она умнее, чем кажется? Что, если эти камеры — ее идея? Ее условие? Ее способ выжить?