Крысиный яд с лимоном: Волчья стая (СИ) - Ришелье Марьяша - Страница 10

— И тогда, — Воронов хлопнул ладонью по столу, — камеры могли его засечь.

Мы переглянулись. Идея была безумной — но именно безумные идеи часто оказывались верными.

— Давай, — я придвинула стул и села рядом с ним. — Отматываем на ночь первого убийства. Смотрим все внешние камеры. Все тридцать пять. Может быть, не только их. Может, у соседей? Вдоль дороги? На въезде в поселок?

— Соседей опрашивали, — буркнул Воронов. — Никто ничего не видел. Но у меня есть доступ к камерам на шлагбауме при въезде в коттеджный поселок. И к дорожным камерам на трассе за последний год. Я уже запросил.

— Когда?!

— Сегодня утром. Пока ты красила ресницы.

— Я не крашу ресницы.

— А, ну значит, пока ты наносила на лицо штукатурку. Или чем вы там, психиатры, занимаетесь по утрам.

— Воронов, заткнись и открывай записи.

Он усмехнулся и начал загружать файлы. Четыре часа. Четыре гребаных часа мы сидели перед мониторами, просматривая ночные записи с камер, расставленных по периметру дома Полянских. Двор. Забор. Ворота. Задняя стенка гаража. Дорожка к лесу. Качели. Турник. Розовые кусты — сейчас голые, на ночных записях похожие на скрюченные пальцы мертвецов.

Первая жертва — ничего. Вторая — ничего. Третья — мелькнула тень, но это оказался олень. Четвертая — снова ничего.

Я уже начала думать, что идея провальная, когда Воронов вдруг замер.

— Стоп.

— Что?

— Отматываю, — он щелкнул мышкой, и картинка на экране дернулась назад. — Вот. Смотри.

На экране был вид на задний двор. Кусты роз. Дорожка к лесу. Ночь. Третье октября, 02:47 ночи — за четыре дня до того, как убили шестую жертву. Камера писала в инфракрасном режиме — все было черно-белым, зернистым, но вполне различимым.

И там, на границе света от прожектора и темноты леса, стояла фигура.

— Блядь, — выдохнула я.

Человек. Высокий, худой, в темной одежде. Он стоял неподвижно, лицо скрыто капюшоном. Он смотрел на дом. Не на овраг. Не на дорогу. На дом. На окна. На то, что происходило внутри.

— Сколько он там стоит? — прошептала я.

Воронов промотал вперед. Человек стоял. Минуту. Две. Пять. Десять. Он не шевелился. Он просто смотрел, как чертово привидение, как статуя, как...

— Двадцать три минуты, — сказал Серёга севшим голосом. — Двадцать три минуты, Тань. Он стоял там почти полчаса, а потом просто развернулся и ушел в лес.

— Откуда он пришел?

— Из леса. И туда же ушел. Как будто знал, где слепая зона. Как будто знал расположение камер. Как будто...

— Как будто он был здесь раньше, — закончила я. — Много раз.

Мы переглянулись. И без слов поняли друг друга. Мы начали перебирать записи за все остальные даты — перед каждым убийством. И находили его. Снова и снова. Один и тот же силуэт. Одна и та же поза. Одно и то же направление взгляда — на дом Полянских.

— Пять раз, — сказала я, когда мы закончили. — За год — пять раз. Перед первым убийством, перед третьим, перед четвертым, перед шестым, перед седьмым. Два раза его не было — перед вторым и пятым убийствами. Возможно, он приходил в другое время. Возможно, мы просто не нашли.

— Или он не всегда приходил, — мрачно добавил Воронов. — Или его не было видно. Или...

— Или это не один и тот же человек.

Мы замолчали. Вариантов было много, но факт оставался фактом. Кто-то следил за домом Полянских. Кто-то знал расположение камер. Кто-то стоял на границе света и тьмы и смотрел.

— Это не Лев, — сказала я. — Лев в это время был внутри. Мы проверили. Алиби подтверждено.

— Значит...

— Значит, мы ищем кого-то еще. Кого-то, кто знает эту семью. Кто знает этот дом. Кто знает лес.

— И кто убил семь женщин, — закончил Воронов.

Мы сидели в тишине. Я смотрела на застывший на экране черно-белый кадр — фигура в капюшоне на фоне мертвых роз. И думала.

— Почему он смотрит именно на дом? — спросила я вслух. — Почему не на овраг, где тела? Почему не на дорогу? На дом. На конкретные окна. Видишь? — Я ткнула пальцем в экран. — Он смотрит на второй этаж. На эти два окна. Это же...

— Спальня, — выдохнул Воронов. — Он смотрит в окна спальни Полянских.

Мы переглянулись. И я увидела в его глазах тот же вопрос, который жёг меня изнутри:

Кто этот человек, который стоит в темноте и смотрит, как спят Лев и Тая Полянские? И почему за его спиной — семь трупов?

Утро началось с того, что Воронов притащил в офис целую коробку пончиков. Это был плохой знак. Пончики означали, что он либо не спал всю ночь, либо нарыл что-то настолько мерзкое, что требовалась срочная сахарная терапия. Судя по красным глазам и трехдневной щетине — и то, и другое.

— Тань, — сказал он, ставя коробку на стол прямо поверх разбросанных фотографий жертв, — сделай портрет.

— Какой портрет? — я как раз допивала вторую чашку кофе и пыталась собрать мозги в кучу после вчерашнего открытия с фигурой в капюшоне.

— Психологический. Жертв. Что в них общего? Кроме того, что они работают в одной сфере.

Я отложила кофе и придвинула к себе папку с делом. Семь женщин. Семь проституток. Семь жизней, оборванных в лесу за домом человека с тридцатью пятью камерами и алиби на каждую ночь убийства.

— Смотри, — я начала раскладывать фотографии на столе, как карты Таро, — все довольно хрупкого телосложения. Молодые. От двадцати до тридцати лет. Светлая кожа. Без следов сексуального насилия. Без спермы. Без следов борьбы. Их просто задушили. Аккуратно. Почти нежно.

— Нежно задушили, — хмыкнул Воронов с набитым ртом. — Звучит как название для нашего будущего романа.

— Заткнись и слушай. Дальше — все остальное разное. Черты лица, цвет глаз, цвет волос, рост. Блондинки, брюнетки, рыжие. Карие глаза, зеленые, серые. Рост от ста пятидесяти до ста семидесяти. Никакого единого физического типажа. Если он выбирал их по внешности — то критерий не в стандартных параметрах.

— Хрупкие, — повторил Воронов, дожевывая. — Светлая кожа. Молодые. И все?

— И все.

— А рост? Тая — сто сорок пять. Две жертвы — под сто семьдесят. Это почти на голову выше. Если он проецирует Таю на жертв, почему такой разброс?

— Хороший вопрос. Сама думаю.

Воронов вытер руки салфеткой и подвинул к себе другую папку — ту, что принесли вчера из отдела розыска.

— Кстати, о жертвах. Я поднял заявления о пропаже. Вернее, попытался поднять.

— И?

— И никого из них не искали. — Он откинулся на стуле, и тот жалобно скрипнул. — Одиночки. Четырех опознали по ДНК — их уже задерживали раньше, были в базе. Остальные три — пока не опознаны, но, скорее всего, та же история. Никто не подал заявление о пропаже. Никто не звонил. Никто не искал.

— Они были не местные?

— Две — из соседней области. Одна — вообще без определенного места жительства, числилась как бродяжка. Еще одна — из неблагополучной семьи, сбежала из дома лет десять назад, родители даже не знали, что она занималась проституцией. В общем, идеальные жертвы. Те, кого не хватятся.

Я задумалась. Это многое объясняло. Убийца выбирал тех, кто исчезнет бесшумно. Тех, чье отсутствие никто не заметит. Это говорило о расчетливости. О планировании. О том, что он знал, кого искать и где.

— Слушай, — я вдруг вспомнила то, о чем мы говорили еще в самом начале, — обычно женщины из таких сфер оставляют кому-то данные заказчика. Ради безопасности. Подругам, диспетчерам, еще кому-то. Мы это проверяли?

— Проверяли, — кивнул Воронов и поскучнел. — И вот тут начинается самое интересное. Ни одна из них не оставила данных о том, куда едет.

— Совсем?

— Совсем. Я опросил трех сутенеров, двух подруг и одного администратора борделя, откуда сбежала одна из жертв. Все говорят одно и то же: девушки собирались на «особый вызов». На «элитного клиента». На «закрытую вечеринку». Формулировки разные, суть одна. Им пообещали большие деньги и полную конфиденциальность.