Не место. Роман - Гринь Наташа - Страница 5

Перчатки эти были вскоре передарены человеку, живущему от моря еще дальше, чем я, забавному и совершенно земному коллекционеру марок, одно время изучавшему обстоятельства смерти того самого поэта, сбросившегося в Сену. Перед моим уходом мы со шведкой еще немного поговорили о Франции, но море из нашего разговора уже ушло. За распахнутыми дверьми угольно гаснул вечер, мне предстояла ночная дорога в спящий город, и она, смеясь, напоследок просила узнать на Большой земле, кто придумал этот французский язык, такой сложный для нас, иностранцев, и передать ей, если когда-то найду – ответ. Такой же свет, как и тогда, в день нашего случайного знакомства и такого же случайного расставания, спокойный и угрюмый, псевдоосенний, дрожал и сейчас, смешиваясь дождем, как детские краски, если окунуть кисточку в стакан, с запахами горящего медонского камина и чего-то морского, соленого на вкус – того самого, что, возможно, давало женщине ощущение фантомного присутствия здесь если не моря, то хотя бы просто воды. Дикой и вольной воды, которую, по северным поверьям, когда-то давно-давно кто-то могучий и смелый проткнул своим копьем, и обнажилась земля, и отвердел камень. Спустя время, которому нет числа, эта водоносная гора, смотрящая в пропасть зелени и трав с легкими штрихами белых тропинок, проложенных лесными жителями, – волей случая угодила на сетчатку глаза проезжавшей в карете по этой долине красивой молодой женщины, фаворитки самого короля, маркизы де Помпадур, чья фамилия в миру – Poisson – означает «рыба», ни больше ни меньше. Уже через два дня по ее приказу на вершине горы этой, встававшей над юго-западным берегом Сены, из местной флоры – природу она обожала, розоводов боготворила – был выстроен трон, с которого она освятила работы архитекторов и декораторов своего будущего дворца – элегантного и утонченного, под стать самой хозяйке, Шато де Бельвю (Bellevue). Так, через два года дворец «прекрасного вида» ожил, но, простояв чуть больше полувека и попереходя из рук в руки после смерти маркизы, в итоге лишился всяческих корней и превратился в руины, которые и те – местные разобрали на постройку чего-нибудь своего. История, обычно всегда суровая к красоте, и здесь не изменила себе, но работу свою выполнила – как знать, как знать, что было бы, если бы маркиза, самая первая здешняя рыба, решила ехать из Парижа в Версаль другой дорогой, в другой день и в другом настроении и так не узнала бы в простой живописной возвышенности – реку со знакомым течением, которая то гонит, мчится вперед, то поворачивает обратно, бросается наверх, как будто чего-то испугавшись или что-то забыв. Ту самую единственную реку, куда впадает все – слезы, кровь, чернила; реку, что зовет к себе, обратившись в гору, других таких же говорящих рыб, ищущих или ждущих свой дом – меня, шведку, поэта и сотни, тысячи других. Сбившись в стаю, выброшенные своею водой, висим мы в этом потоке волн – кто месяцы, годы, кто десятилетия, друг на друга похожие, незаметные, растворенные в толпе, смотрим, выглядываем по сторонам, размножив для удобства количество глаз. И в этом нашем плотном, постоянно движущемся по спирали скоплении чешуйчатых женщин с разных концов планеты нет никакой логики – тот, кто случайно оказался впереди, так же случайно окажется в хвосте и наоборот, ведь здесь, в этой горюющей реке, – не за что бороться, мы все в своей стихии, в хронотопе, где нет ни места, ни времени. Зовите ее как угодно – холм, гора, вода, rue Terre Neuve, дорога к королевскому парку, к террасе Обсерватории, обычная пригородная улица или просто история, главного не изменить – кажется, что это единственное место, которому мы все принадлежим, пока ищем свое, то самое, где наконец-то будем чувствовать себя собой – как рыба в воде.

Она сказала так: я сомневаюсь, это лучшая квартира в XV округе, которую я могу вам предложить, учитывая ваш бюджет, устало сняла очки, коротко вздохнула и сбросила их на пока что чистый лист толстого блокнота, подложившего одно свое пухлое линованное крыло под соседнее, такое же пустое. Дело, конечно, ваше, продолжила Стефан, агент по недвижимости, мельком глянув на настенные часы – единственное, что оставили бывшие владельцы в уже почти пустой гостиной, но такие квартиры уходят быстро, – сразу видно, что вы местный и никогда до этого ничего не снимали. На эту квартиру у меня очередь в пятнадцать человек, и, если бы не ваш дядя, я бы сдала ее еще в начале недели.

Несколько секунд все трое помолчали, каждый думал о своем. Стефан уже сожалела, что согласилась оказать приятелю молодости услугу для его племянника, который сейчас то ли действительно не понимал выгодности предложения, то ли наигранно сомневался, чтобы сбить цену аренды – совершенно напрасный труд, от нее это не зависит. Уговаривать его она тоже не собиралась, как будто уже даже заранее представила, что, когда он откажется, она позвонит молодой паре Буафлёри, ее фаворитам, которые будут только рады занять его место, и дело с концом. Да, ремонт здесь был не самый свежий, несколько старых пятен на ковролине, превративших его в своего рода карту былой жизни, в ванной кое-где выскакивает треснувшая плитка, в комнатах – обойный лист, межкомнатные двери стоят без замков, нулевой этаж с окнами на улицу и общая атмосфера опустевшего дома, грустновато, так и что с того? Сколько таких квартир сдают еще и за большие деньги, а здесь прекрасная планировка, паркет. Да и сам тот факт, что хозяин квартиры, какой-то архивный старичок с еврейской фамилией, который уже как года два назад переселился в дом престарелых, кажется, куда-то на юг, и, судя по словам его поверенного, никогда больше сюда не вернется, дает потенциальным жильцам полную свободу действий – никаких тебе склок, разногласий, обсуждений, разрешений – что можно, что нельзя. Подписывай договор и в путь – делай все, что хочешь, по своему усмотрению и на свой вкус, никакого контроля. К концу дня рабочие выставят весь оставшийся в квартире хлам на тротуар, благо почти все уже кое-как, но было собрано по коробкам, старые часы в форме вытянутого лица, сказали, можно оставить на месте, если они понравятся будущим съемщикам, равно как и кое-что из мебели, может, какие-то книги, что они еще застанут в квартире, – пусть оставляют все, что хотят, остальное – на выброс, ровно так ей и передали.

На фоне общего молчания в разведенном камине с башенкой из большого настенного зеркала в вензельно-золотой оправе уютно трещал огонь, оранжевыми полосами зажевывая листы бумаги, сваленные друг на друга стопками в стиле современной архитектуры. Пламя охотно занималось и вилось, радуясь, что сегодня у него так много работы, что вот наконец-то затянувшийся сон его окончен и впереди – еще целая коробка разных-преразных документов, писем, книг, корреспонденции, стоящая наготове, и каждую страничку в ней нужно будет просмотреть отдельно, ничего не пропустить. Огненное бормотание это было, кажется, единственным, что привносило в холодную гостиную, простоявшую без движения не один год, ощущение жизни и тепла, которые одному ее гостю виделись как что-то само собой разумеющееся, как некая универсалия любого жилого места, любой квартиры и того, что принято называть «домом», пусть даже чужим, когда-то чужим, а другому – как исключительно то, что приезжает в дом вместе с человеком и, в сущности, зависит только от него одного.

За закрытым окном, отделяющим зимнюю серость тихой улицы, выложенной темной брусчаткой, от красновато-зеленого света гостиной, как-то слишком весело и по-детски прогромыхал моторчик. Мгновение, не больше, занял этот звук, но его энергии было достаточно, чтобы как будто уже потухший разговор вновь ожил и Стефан, нарушая уныло-зимнюю тишину гостиной, честно сказала Алану, что, будь она на его месте, она долго бы не раздумывала. Поднялась, вернула очки на место и, давая понять, что их время вышло, еще раз перечислила все преимущества квартиры, от милейшего консьержа-португальца с двумя кошками – пролетев через обе комнаты – и обратно, к мягким, красным в белую точку, коврам на общей лестнице и хорошим спокойным соседям. Ну, решайте.