Не место. Роман - Гринь Наташа - Страница 1

УДК 821.161.1.09

ББК 83.3(2Рос=Рус)6

Г82

Редактор серии – Д. Ларионов

Наташа Гринь

Не место / Наташа Гринь. – М.: Новое литературное обозрение, 2026.

«А те немногие избранные, кому посчастливилось жить здесь, ходить здесь, растить здесь детей, наверняка не могут, как мы, полулюди, полупризраки, отколовшиеся от своей мертвой земли, путешествовать во времени и пространстве, пересекая эти почти по-сельски тихие улицы, где что ни сворот, то событие, вспышка чьей-то истории». Действие романа Наташи Гринь разворачивается в парижском предместье Медон – городе, где жила в эмиграции Марина Цветаева. Здесь рассказчица ищет следы Константина Родзевича – возлюбленного поэтессы, вдохновившего ее на «Поэму горы» и «Поэму конца», – и реконструирует его судьбу от Гражданской войны в России и эмиграции до работы на советскую разведку и доживании в доме престарелых. Параллельно разворачивается другая история: молодой человек въезжает в опустевшую парижскую квартиру и жжет в камине чужие бумаги, не зная, кому они принадлежат. Обе линии, разделенные десятилетиями, объединяет один вопрос: возможно ли обрести свое заветное место там, где тебя никто не ждал? Написанный на пересечении автофикшна, документального эссе и поэтической прозы, роман включает в себя фотографии и архивные документы как важные элементы повествования. Наташа Гринь – писательница, автор романа «Апоптоз» (2022), переводчица с французского.

В оформлении обложки использовано фото автора.

ISBN 978-5-4448-2967-7

© Н. Гринь, 2026

© Н. Агапова, дизайн обложки, 2026

© ООО «Новое литературное обозрение», 2026

Большая вода не нужна. Большая вода – это моря и океаны, крупные, беспозвоночные реки. Большая вода не нужна маленькому человеку. Большая вода маленького человека смущает, подавляет, почти унижает. Человеку опасно жить у большой воды. Тогда он рискует стать как бы оторванным от жизни – превратиться в поэта, художника, фантазера, путешественника. Рыцаря. У большой воды всегда чувствуешь себя сильно недо или сверх. Она смотрит на тебя своим бескрайним горизонтом, и кажется, что ты либо можешь все, либо ничего.

Маленькая вода человека не смущает. Наоборот – помогает. В маленькой воде человек может найти опору, высмотреть свое отражение, кинуть блинчик камушка или свой голос, который вернется к нему эхом. Маленькая вода помогает человеку видеть границы возможного, ведь человек не может всего. Человек ограничен – как и маленькая вода.

Я выросла у маленькой воды, но ее было много. Небольшой закрытый город был затянут в колючую проволоку и кольцо из четырех озер. Не сбежать. В этой иглисто-водяной тюрьме родители учили меня плавать. Летними вечерами, после их работы и моей жары, мы приходили на пляж. Расстилали пахнущие домом полотенца на песок, смешанный с землей, камнями и сосновыми шишками. Пахло стылой водой и гнилыми водорослями. Бежать купаться никто не спешил. Сперва отец деловито прохаживался по опустевшей линии берега, щупая воду пальцами на ногах, и спустя время возвращался к нашему лагерю и чуть смущенно, куда-то под грудь, озвучивал вердикт: хороша. Начиналось движение. Мы медленно вставали с уже чуть влажных от земли полотенец, ровняли по телу тугие цветные купальники и шли к воде.

Первым окунался отец. Пока наша с мамой кожа еще привыкала к воде, он уже резал гнутой спиной тихую гладь прозрачного озера. Очень скоро он уплывал далеко за красные волчки буйков, куда-то туда, где почти все живое превращалось в черную точку, как на конце этого предложения. Какое-то время он и правда был точкой, то совсем маленькой, то покрупнее. То приближался, то вновь отдалялся. Высматривал что-то в пустой воде. Тогда он не видел, как мама, протянув вперед обе руки, чуть опущенные под воду, держала ими меня, шестилетнюю, вытянувшуюся в горизонтальную линию, похожую на эти строки. Как плавает собака, помнишь? Делай так же, повторяй движения, греби руками и ногами и дыши. Дыши. И я, вспоминая собак, много-много раз пробовала плыть и однажды плыла совсем. Действительно, по-собачьи. Стало быть, когда папа был точкой, я была одновременно и животным, и ребенком. До полного приема остранения мне не хватало лишь стать эмигрантом.

Без двадцати шесть утра. С этого часа в любой случайный день на подземной станции парижского вокзала Аустерлиц останавливается электричка линии RER C. Я еще не здесь, но знаю, что в такой ранний час пассажиров на перроне почти нет – все те, для кого сон свят, еще спят. Вдоль платформы тянется ряд однообразных ламп, светящих равномерно желтым, среди них есть две-три почти перегоревших, пытающихся морганием вернуться в строй. Где-то в глубине тоннеля уже начинает щелкать, оттуда тянет влажным запахом электричества и металлической пыли, пара секунд, и в полутьму платформы врывается двухэтажный состав. Двери поезда равнозвучно расходятся, случайные вагоны апатично всасывают случайно неспящих, двери поезда равнозвучно смыкаются, и электричка, чуть покачиваясь, молча катит дальше – по глубокозалегающей кровеносной системе города, мимо сусольной платформы бывшего вокзала Орсе, где взгляд невольно устремляется наверх, прорубая этажи и лестницы, мимо и вровень всегда меняющей свой цвет, в зависимости от сезона, влажной ленты Сены, скользящей под вполне заурядный для города автомобильный мост Мирабо, откуда, говорят, и сбросился один поэт, но не наш, а румынский. Его тело найдут только через месяц, стало быть, сегодня, 1 мая, отнесенным водой далеко вниз по течению с двумя неиспользованными билетами на постановку «В ожидании Годо» в кармане лопнувшего костюма.

Окно вагона, такой усовершенствованный диаскоп, в такт моргания сменяет слайд за слайдом – бежево-серые четырехугольные предместья Парижа, заросшие, как и везде, однотипными многоэтажными домами и прозрачными офисными зданиями, начатыми или замороженными стройками, острыми скатами мокрого щебня. Урывками – выхваченные детали частной жизни: цветная шторка, колеблемая ветром в само собой распахнувшемся окне (никакой руки не показалось), беззвучно лающая на что-то собака за оградой старого дома в две полосы, явно восточного характера лиана из белого белья, треплющаяся на смазанном балконе (моргнула), толчок и – платформа – с затоптанно-красной, оторвавшейся от стебля головкой цветка и тут же рядом, на черном блестящем асфальте – еще дымящийся, испускающий дух окурок. Хоп – и снова все плывет, соскальзывает с глаза, уносится назад.