Катакомбы, колокола, костры - Рясов Анатолий Владимирович - Страница 7

Когда появились эолы, Чинб, быстро среагировав на происходящее, задвинул засовы на дверях своей мастерской и опустил ставни. Как и все, кто выжил, он уже никогда так и не смог избавиться от чувства трусости и стыда, хотя вряд ли признался бы в этом. Надежно защищенный стеклом, сквозь узкие щели в ставнях он наблюдал за тем, как растворялись в воздухе его соседи, как металась из стороны в сторону школьная учительница, пытаясь схватить не успевших понять происходящего детей, как все они исчезали в складках ветра. А когда она наконец взяла одного из них на руки, то могла бы напомнить Чинбу о женщине и младенце с черно-белой вырезки, если бы не растрепанные волосы и перекошенные от ужаса лица. Все было похоже на лишенный толкования сон, а какой-то настырный, позорный инстинкт не оставлял никакой возможности прийти им на помощь. Внутри Чинба что-то порвалось, он не мог осознать сути произошедшего и даже не пытался продвинуться в понимании, просто чувствовал невыносимое бессилие и несколько дней не выходил из мастерской. Поэтому и второе пришествие эолов ничем не могло ему угрожать. Но когда они снова пропали, Чинб, словно почувствовав потребность в искуплении, вспомнил про старое бомбоубежище под зданием ратуши и буквально за пару часов заставил всех выживших перебраться в старый подвал с покатой крышей. По злой иронии за это спасение нужно было поблагодарить религиозные войны, ведь, если бы не они, в Бове никогда бы не появилось просторного и безопасного подземелья.

Люди толпились у узких дверей, переживая, что у тех, кто войдет первыми, больше шансов остаться в живых, и, чтобы предотвратить давку, Чинб регулировал поток входящих и жестами давал понять, когда нужно задержаться, а когда – поторопиться. Сложно сказать, откуда у молчуна и затворника, еще недавно – совсем мальчишки, взялась эта способность повелевать. Или же сама идея исхода и взаправду представилась односельчанам гласом провидения. Времени на сборы почти не было, и буквально за день весь городок по приказу Чинба безропотно переселился в душные подвалы. Они в последний раз вышли на расцвеченные грязно-золотистой пылью улицы. Казалось, воздух еще пах ветром. Теперь им нужно было сделать многое, вернее – слишком многое, и на это ушли долгие годы. В действительности им предстояло выстроить новый, подземный город. И первые поколения катакомбной Бовы вошли в новую историю города как ее творцы, как святые, как герои. Впрочем, имена большинства из них со временем были забыты.

На счастье, подвальный лагерь не был лишен воды и электричества. Все системы, конечно, пребывали в неважном состоянии, но все-таки поддавались починке. Длинный подземный ход – видимо, страх новой войны был таким сильным, что в свое время на его строительство ушли многие годы, – тянулся почти до самого Нрику, подпольно соединяя ратушу с гидростанцией и сохраняя доступ к генераторам и турбинам. Между тем в дни нашествия эолов в наибольшей безопасности оказались дежурные инженеры – двери в коллекторах всегда запирались наглухо и потому сохранили рабочим жизнь. А ведь дежурство в выходные всегда было тягостной обязанностью, кто  бы мог поверить, что эта обуза окажется гарантией спасения. Из нескольких десятков инженеров выжили только семь, и теперь они во главе с Чинбом стали кем-то вроде революционного Комитета, если, конечно, сделать вид, что эта аналогия не смехотворна, ведь так называемые повстанцы не представляли для врага никакой угрозы. Рассчитывавшие сгинуть в качестве безвестных механиков, они и сами удивились, обнаружив на своих головах лавры правителей, что, как ни странно, обрекло их на еще бо́льшую безвестность: затененные славой вождя, их лица походили друг на друга, и летопись сохранила имя лишь одного из них.

Правой рукой двадцатисемилетнего властителя стал Шима – бывший начальник котельной. Лишь его имя и вошло в историю Новой Бовы. Коренастый, с по-военному расправленными плечами, он был на тринадцать лет старше Чинба и прекрасно помнил, как неразговорчивый, но смышленый паренек сменил отца в инженерном деле. Теперь этот смурной мальчишка стал правителем, и Шима беспрекословно принял новую реальность. По утрам сорокалетний советник посматривал в зеркало, пытаясь определить, не слишком ли стал похож на лысину широкий пробор в его волосах, и эти наблюдения наталкивали на мысль, что его жизненный опыт должен уступить решительности молодого вождя, хотя и не в полной мере. И вот как все происходило. Как правило, Чинб сперва оглашал свои замыслы ему, а потом уже всем остальным. Пунктуальный и исполнительный соратник никогда не перечил и, даже если не был согласен с идеей правителя, лишь едва слышно шмыгал носом. Чинб довольно быстро начал понимать этот знак и, подумав, нередко менял решение. Потому и Шима перестал слишком уж торопиться в донесении новых распоряжений вождя до присных, хотя, уходя, и поднимал острый подбородок в знак готовности следовать указаниям. Это не обсуждалось, хотя оба хорошо знали, что́ именно становилось причиной отмены того или иного приказа, и тем не менее спектакль продолжался. Задранный вверх подбородок иллюстрировал готовность к согласию, которое пусть и не полностью, но перечеркивало притворяющееся случайным, а на самом деле весьма упрямое и своевольное шмыганье советника, и именно оно, а не резкое движение головой было сигналом, посылаемым в будущее и способным поменять волю властителя, поэтому глаза Шимы были полны терпения и готовы были ждать сколько потребуется. При этом он никогда не был уверен наверняка, в какой момент Чинб прислушается к сомнениям, а в какой поступит по-своему, и, хотя чаще он принимал в расчет подаваемые советником знаки, последнее слово все же оставалось за вождем.

Старая гидроэлектростанция и раньше была основным поставщиком энергии, но теперь от нее в буквальном смысле зависело выживание всех жителей. Станция давно требовала капитального ремонта, но при отсутствии сообщения с другими городами (если, конечно, они еще существовали) не было никаких возможностей заказать необходимое оборудование, и потому о реконструкции можно было забыть. Основой будущего теперь становилось бесконечное подлатывание, чахлое и гнетущее – словно старые плотины и генераторы выживали лишь за счет чистоты родниковых вод. Но самоотверженность работников дала впечатляющие результаты. У гидроагрегатов, еще недавно, казалось, доживавших последние дни, словно открылось второе дыхание. По катакомбам равномерно распределили удлинители и наскоро смастеренные переноски, к ним подземные горожане подключали ту скудную технику, которую успели захватить с собой. Как ни странно, подобных устройств оказалось не так уж мало, и все они – от микроволновых печей до пароварок – обнаруживали редкую пользу для существования. Но в условиях строгой экономии энергии все это требовало учета, и поэтому пользоваться оборудованием разрешалось только в специально отведенных для этого помещениях (лучше сказать – логовищах). Этот запрет, как и многие другие табу, никогда не нарушали, не столько из боязни наказания, сколько благодаря пониманию масштаба случившейся катастрофы. Все осознавали, что потеря электричества теперь будет равносильна расставанию с жизнью. Кроме того, технику тоже нужно было экономить: в Бове и прежде отсутствовали фабрики, но отныне о серийном производстве оборудования можно было забыть. Многие инструменты вроде электродрелей или фрезеров стали бесценными, впрочем, теперь это касалось даже кухонных приборов – если раньше хозяйка могла случайно выбросить нож вместе с очистками свеклы, в новых обстоятельствах любой расценил бы это как преступную халатность, да виновница и сама первой бросилась бы разгребать компостный ящик. Из средств связи работали только рации, на удивление неплохо принимавшие сигнал в катакомбах. Сперва инженеры гидростанции ежедневно включали радиоприемники и пробовали отыскать свидетельствующие о жизни сигналы, но безрезультатно, и потому очень скоро транзисторы со складными антеннами превратились в ненужные реликвии.