Жизни голоса. Опыт о близости - Гумбрехт Ханс Ульрих - Страница 2

Поэтому, хотя мой рассказ иллюстрирует историческую гендерную предвзятость, на преодоление которой можно надеяться, я вижу также, что он служит примером определенных явлений, которые, будучи чрезвычайно важны в нашей жизни, в то же время трудны для осмысления. Я буду называть их принадлежащими к онтологии индивидуального существования. Я имею в виду индивидуальные телесные особенности и наше восприятие таких особенностей в людях, с которыми мы взаимодействуем. Разумеется, мы знаем, что бессильны избежать той или иной реакции на высокие фигуры, на привлекательные, по нашей оценке, лица, на то, что мы считаем физическими изъянами, или на звучание отдельных голосов (предполагается, что мы помним и различаем около сотни таких голосов). В то же время все мы усвоили, что подобные спонтанные реакции не должны влиять на наше социальное поведение, поскольку они подрывают принцип справедливости, который обязывает нас игнорировать такие не зависящие от другого человека детали, как рост, внешность или вокальные данные. Такова одна из причин, по которым мы крайне редко обращаемся к явлениям, относящимся к онтологии индивидуального существования. Вторая причина этого воздержания связана с отсутствием правил надлежащего восприятия таких явлений. Лица и голоса, выглядящие или звучащие привлекательно для одного человека, могут производить отталкивающее впечатление на другого. Выявить общие фильтры социального знания, которые использовались бы всеми нами в этом экзистенциальном измерении и последовательно формировали наши социальные отношения, кажется невозможным.

Среди явлений, принадлежащих к онтологии индивидуального существования, голос выделяется особой сложностью. Начать с того, что по отношению к значению (meaning2) голос выполняет двойную функцию. Наряду с письмом он выступает средством, при помощи которого мы выражаем пропозициональное содержание, которое, грубо говоря, заранее сформировали в уме, и с этой точки зрения голоса отличаются от телесных форм, лиц или изъянов – особенностей, которые никогда не передают четко определенных значений. Но в то же время – и в этом смысле они сближаются с телесными формами, лицами или изъянами – голоса вызывают смутные ассоциации. Примером может послужить та смущавшая меня слабость, которую я «слышал» в голосе отца, когда тот говорил. На этом втором уровне, в отличие от уровня голоса как средства артикуляции пропозиционального содержания, кажется невозможным полностью отделить ассоциации, вызываемые определенными физическими чертами, от черт, которые их порождают. Такова одна из причин моей неспособности думать об отцовском голосе без того, чтобы мысленно его слышать.

В то же время, что опять-таки специфично для голосов, невозможно полностью отделить пропозициональное содержание, выражаемое каким-либо голосом, от субъективных ассоциаций, которые он при этом вызывает. Когда отец рассказывал мне об игроках выигравшей чемпионат мира по футболу 1954 года немецкой сборной, которой я так восхищался, в его голосе звучала все та же тягостная для меня слабость. Эта тесная, поистине неразрывная близость между смыслами, ассоциациями и физическими впечатлениями, от которых зависят последние, – то, что я называю узлом голоса (knot of the voice), – составляет особую сложность голоса как явления.

Обработка этого «узла» происходит всякий раз, когда мы слушаем голос на понятном нам языке, тогда как пропозициональное содержание (смысл), выражаемое голосами на языке незнакомом, от нас, очевидно, ускользает. Почему звучание одних голосов остается в нашей памяти (голос моего отца), а других – нет (голос моей матери), – еще один вопрос, допускающий разве что субъективные ответы. Например, я способен отчетливо воспроизвести в воображении различное звучание голосов моих четверых детей. Кроме того, я неотвязно «слышу» голос моей прабабушки Мари, произносящий одну и ту же фразу: что она «выбросится из окна под проезжающий трамвай», – так она говорила, когда жизнь в крошечной квартирке вместе с семьями сыновей становилась невыносимой. Еще один голос, продолжающий жить со мной, принадлежит ее сыну, моему двоюродному деду Францу, который в 1953 году вернулся в родной город после восьми лет военного плена в сибирском концентрационном лагере. Во время наших воскресных дневных прогулок он, бывало, вдруг выкрикивал низким, раздражающе певучим гнусавым голосом: «Свободным быть хочу, свободным, свободным!» А потом однажды зимой повесился на дереве; его заснеженное окоченелое тело нашли спустя несколько недель.

Я, впрочем, не считаю, что сохранность некоторых голосов в нашей памяти – результат неких драматических или трагических обстоятельств. Так, голоса, которыми наделяют своих персонажей актеры, могут быть случайными, однако нередко становятся неотъемлемой частью захватывающей актерской игры. Мне всегда нравилось, что в первой части трилогии «Крестный отец» Марлон Брандо подарил Вито Корлеоне безупречный итало-американский акцент с оттенком серьезной дружелюбности и даже теплоты, который заставлял меня сочувствовать этому гангстеру. Но хотя я мог бы подробнейшим образом описать то, что слышу, и те чувства, которые вызывает во мне голос Брандо, я не сумел бы объяснить, почему он оказывает именно такое воздействие. Как я уже отметил, не существует никаких социально объективных кодов, которые определяли бы, как именно мы будем пропускать через себя звучание разных голосов.

Среди явлений, составляющих онтологию индивидуального существования, голоса, таким образом, как будто сопротивляются любому концептуально систематическому подходу. Несмотря на это, в последние шестьдесят лет гуманитарные науки уделяли им немало внимания. С опорой на компетентное критическое прочтение философии Эдмунда Гуссерля голос приобрел основополагающее значение для деконструкции – интеллектуального стиля, берущего начало в первой книге Жака Деррида «Голос и феномен» (1967)3. По мнению Деррида, тот часто подчеркиваемый самим Гуссерлем факт, что мы, говоря, слушаем собственный голос, лежит в основе убеждения, что мы также способны понимать, анализировать и описывать свое сознание во всей его полноте. Указывая на неизбежно темпоральную структуру сознания и языка, Деррида хотел разоблачить это мнение как иллюзию, начинающуюся с дискурсивного развертывания философии Платона в форме диалогов, то есть с персонажей, которые, говоря, слушают собственную речь, а главное, в конечном счете иллюзию еще и такую, которую Деррида считал основополагающей для всей метафизической традиции западной мысли.

Хотя в намерения Деррида не входило исключать феномены, связанные с голосом, из числа тем, заслуживающих рассмотрения в гуманитарных науках, в 1970–1980‑е годы понятие голоса, к которому стали относиться негативно, на время исчезло из актуальных философских дискуссий. На этом фоне весьма неожиданным выглядит едва ли не экстатическое возвращение голоса, а точнее певческого голоса, в поздних работах Фридриха Киттлера, одного из основоположников медиаведения (media studies), тем более что Киттлер был близок к философским позициям Деррида. В первом томе неоконченного исторического труда Киттлера «Музыка и математика» выступления древнегреческих рапсодов преподносятся как «первая победа ясного знания», поскольку они позволили певцам и слушателям зафиксировать, а в конечном счете и описать языком математики просодические структуры, которых они придерживались4. Киттлер усматривал здесь изначальную связь музыки с математикой, связь, которая столетиями порождала все новые преобразования и жанры и которую впоследствии продолжит изучать медиаведение.

Поскольку Киттлер, обладавший недюжинным мифографическим талантом, соединил современные ему концептуальные конфигурации с насыщенными образами решающих, по его оценке, исторических моментов, новая академическая дисциплина «медиаведение» сделала голос одной из своих излюбленных тем. Среди ряда коллективных сборников на эту тему, изданных в начале XXI века, показательной представляется немецкая книга «Голос» под редакцией Дорис Колеш и Сибиллы Кремер5. В предисловии Колеш и Кремер, предварительно эксплицитно отмежевавшись от восходящих к деконструкции негативных коннотаций этой темы, обозначили две основные цели сборника. Учитывая, что к тому времени голос уже превратился в предмет внимания множества различных академических исследований, они, во-первых, подчеркнули необходимость выработки нового набора конкретных понятий, которые позволили бы преодолеть царящую среди различных дисциплинарных традиций центробежную разнородность. Во-вторых, Колеш и Кремер стремились продемонстрировать широкое многообразие исторических контекстов и культурных измерений, в которых феномен голоса имеет центральное значение.