10 лет до черноты - Ра Андрей - Страница 16

Амин вернулся на своё место и обвёл взглядом круг.

— Кто хочет следующим?

Повисла пауза, долгая, наполненная. Не неловкая, а какая-то задумчивая, как будто слова Лиама всё ещё висели в воздухе, и каждый примерял их к себе.

София пошевелилась. Сначала Мара заметила, как её рука скользнула по ткани комбинезона — нервный жест, которого она никогда раньше не замечала у навигатора. Потом Камара подняла руку. Формально, как на уроке, жесть, что был как характеристика гречанки. Джейд увидела, что её пальцы чуть дрожат.

— Я хочу сказать, — произнесла Камара своим обычным ровным голосом, но что-то в нём изменилось: он звучал на тон выше, на полтона напряжённее. — Потому что я, вероятно, та, кого здесь понимают меньше всего.

Джаспер перестал теребить кулон. Анника чуть повернула голову в сторону навигатора.

— Вы все считаете меня холодной, — продолжала гречанка. — Бесчувственной. Машиной для расчётов, — она говорила это не обвиняя, а констатируя, но в её голосе проскользнула нотка, которую Мара не смогла сразу распознать. Горечь? Усталость? — Я знаю это. Я слышала, как меня называют «ледяной королевой». Да, Джаспер, я слышала, и не надо извиняться, — говорившая выставила ладонь, останавливая его попытку возразить. — Это не оскорбление… это утверждение факта. Я действительно редко показываю эмоции.

Навигатор замолчала. Её пальцы, лежащие на коленях, сжались в кулаки — медленно, почти незаметно. Мара заметила, как напряглись суставы.

— Но то, что я не показываю эмоций, — сглотнув, продолжила София, — не означает, что я их не испытываю, — Камара говорила медленно, тщательно подбирая слова, как будто каждое стоило ей усилия. — Когда капитан Торрес умер... я не плакала. Я не кричала. Я не била кулаками в стену, как, наверное, хотелось бы. Я молча просчитывала траекторию падения. Это то, что я умею. Это то, что я делаю. Но внутри...

Она подняла руку и прижала ладонь к груди — к тому месту, где билось сердце. Жест был таким неожиданно человеческим, что у Мары сжалось горло.

— Внутри у меня была пустыня. Выжженная. Мёртвая. Я чувствовала себя так, будто что-то вырвали из меня с корнем, но я не могла понять, что именно и до сих пор не могу, — говорившая опустила руку, кулаки на коленях разжались, пальцы распрямились, легли плоско. — Это не отсутствие чувств. Это... неспособность их выразить. Это другое.

— Алекситимия, — тихо сказал Карим.

София кивнула. Её губы дрогнули, то ли попытка улыбнуться, то ли попытка сдержать что-то другое.

— Вы знаете. Конечно, вы знаете. Вы — врач, — она перевела дыхание. — Это не болезнь. Это особенность. Я родилась такой. В детстве я не понимала, почему другие дети плачут или смеются над тем, что мне кажется обычным. Почему моя мама обижалась, когда я не реагировала на её объятия, — Камара оторвала взгляд от своих рук и посмотрела на голограмму луга. — Я научилась жить с этим. Научилась имитировать реакции, которые от меня ждут. Улыбаться, когда нужно улыбаться. Хмуриться, когда нужно хмуриться. Это как... как носить маску, и маска стала моим лицом.

Навигатор замолчала. Её взгляд всё ещё был прикован к лугу, к колышущейся траве, к жёлтым пятнам одуванчиков.

— Но сейчас...

Её голос дрогнул. Впервые. Мара, да и остальные сидевшие полукругом не верили своим ушам.

— Сейчас мне впервые в жизни хочется плакать… кричать... по-настоящему, — продолжила говорить София. — Не потому что так положено, не потому что этого ждут, а потому что мне больно. Мне настолько больно, что я не могу дышать. И я не могу. Я просто не могу заплакать, — она замолчала и подняла взгляд к потолку, крепко зажмурившись. — Это как стоять за стеклянной стеной и видеть, как мир рушится, но не иметь возможности коснуться его. Кричать и не слышать собственного голоса.

Камара замолчала. Её руки снова сжались в кулаки, но теперь она прижимала их к груди, как будто пыталась удержать что-то, что рвалось наружу.

Лиам, который всё это время сидел, вытирая глаза рукавом, вдруг потянулся к ней. Медленно, осторожно, как к дикому животному, которое может испугаться. Его ладонь легла на плечо Софии, легко, едва касаясь. Навигатор вздрогнула. Замерла. Но не отдёрнулась.

— Ты не одна за этой стеной, — сказал Чен тихо. — Мы тоже здесь. Просто чуть ближе к выходу.

Никто не засмеялся. Шутка была слишком серьёзной для смеха. Но София медленно, очень медленно подняла свою руку и накрыла ею ладонь Лиама. Всего на секунду и этого было достаточно.

— Спасибо, София, — сказал Карим, глаза у него блестели от влаги. — Это было важно. И для тебя, и для всех нас.

После Софии тишина стала другой — мягче, глубже. Как будто первые два признания пробили брешь в невидимой стене, разделявшей людей, и теперь через эту брешь сочилось что-то: тепло, свет, нежность.

Джаспер потянулся к графину, налил себе воды, сделал глоток. Его рука заметно дрожала.

— Я, — произнесла Анника.

Это было так неожиданно, что Джаспер поперхнулся и закашлялся. Лиам уронил руку с плеча Софии. Даже Карим, казалось, на мгновение потерял своё профессиональное спокойствие. Анника никогда не заговаривала первой. Никогда.

Она сидела в своём углу, прямая как струна, и смотрела на голографический луг. Её большой палец снова начал отбивать ритм по колену — раз-два-три, раз-два-три.

— Я хочу рассказать, почему я молчу, — сказала она, голос звучал ровно, но очень тихо, так тихо, что Маре пришлось податься вперёд, чтобы расслышать. — Это не потому, что мне нечего сказать. Это потому, что слов слишком много.

Она замолчала. Джейд и остальные ожидали, что на этом всё и закончится. Анника часто ограничивалась одной фразой, но Вейкко продолжила, и каждое слово выходило из неё с усилием, как будто она вытаскивала гвозди из дерева.

— Когда я была маленькой, я говорилa. Много. Слишком много. Мама рассказывала, что я начала говорить раньше, чем ходить. Я могла болтать часами, обо всём подряд: о птицах, о звёздах, о том, как работает тостер, — она запнулась, и Мара увидела, как уголок её губ дрогнул то ли в улыбке, то ли в гримасе. — Но людям это не нравилось. Они говорили: «Тише, Анника. Успокойся. Не кричи. Не говори так быстро. Не говори так много. Помолчи хоть минуту». И я научилась. Я научилась молчать. Сначала минуту. Потом час. Потом день.

Финка перевела дыхание. Её руки, лежащие на коленях, перевернулись ладонями вверх — жест открытости, которого Мара никогда у неё не видела.

— Это было трудно. Очень трудно. Потому что внутри меня слова продолжали расти. Они накапливались, как вода за плотиной, но я не выпускала их и со временем я привыкла. Я научилась молчать так хорошо, что теперь мне трудно перестать.

Вейкко подняла глаза и посмотрела на свои руки — тонкие, с длинными пальцами, с въевшейся технической смазкой под ногтями. Техник потёрла один палец другим — привычный жест, который Мара видела сотни раз, но теперь он приобрёл новый смысл.

— Но здесь, на Авроре, молчание — не проблема. Здесь никто не говорит мне «успокойся». Здесь я могу просто быть. Делать свою работу. Слушать корабль. И этого достаточно. — девушка помолчала. — Почти.

Говорившая подняла глаза на Карима, потом перевела взгляд на Мару, потом — на всех остальных и в её светло-голубых глазах женщина увидела что-то, что редко там появлялось. Страх? Или надежду? Или и то, и другое?

— Почти, — повторила Анника. — Потому что иногда я думаю: что, если мы умрём? Что, если чёрная дыра поглотит нас, и никто так и не узнает, что я хотела сказать? Что, если все мои слова — все те слова, которые я копила годами, — останутся здесь, внутри меня, и растворятся вместе с кораблём? Это...

Техник замолчала. Её руки сжались в кулаки. А потом она сделала то, чего никто никогда не видел ранее за ней: Анника Вейкко ударила кулаком по колену — один раз, резко, отчаянно.

— Это страшно! — выкрикнула девушка, и её голос сорвался. — Это очень, очень страшно!