Прости меня, отец - Сент-Клер Катерина - Страница 25

Просто уходи, Роман.

Плач становится громче.

Просто уходи…

Прежде чем понимаю это, я поворачиваю к скамейке, ноги сами несут меня по умирающей траве. Всхлипы заглушают звук моих шагов, и, подобравшись ближе, я останавливаюсь рядом с ней. Я опираюсь на ближайшее дерево, соблюдая дистанцию, достаточно близко, чтобы наблюдать, но не вмешиваться.

В наблюдении нет ничего плохого.

В конце концов, мы в общественном месте.

– Айви, это не то, что я говорю, – плачет девушка, ее телефон прижат к уху, лицо отвернуто от меня.

На ней темное худи, слишком теплое для этой погоды, рюкзак брошен рядом. Она часто постукивает ногой – явный знак тревоги.

– Да не насрать ли, что говорит Эрик. Я говорю, что произошло не это, – плачет она, ее голос дрожит. – Как часто, мать твою, ты его видела? Может, раза три, когда он приходил в нашу комнату, если только ты не трахалась с каким-то парнем? Я знала тебя несколько месяцев, и ты ни разу не спросила у меня…

Остановившись, она смотрит в телефон и стучит по экрану.

– Айви? – кричит она. – Ты не могла бросить сраную трубку!

Она швыряет телефон на траву. Закрывает руками лицо. Рукава худи заглушают ее крики. Ее всхлипы еле слышны, голос охрип от долгих рыданий.

– Никого из вас не было там, – плачет она. – Никого, кроме его и меня, – продолжает. – И теперь я одна со всем этим.

Я делаю шаг вперед, и она слегка поворачивается – достаточно, чтобы я увидел ее лицо.

Красивые глубокие глаза опухли от слез, щеки порозовели, темные волосы обрамляют ее лицо, искривленные губы выглядят почти ангельскими. Она слишком сосредоточенно копается в своем рюкзаке, чтобы заметить меня, потом достает лоскуток дрожащими руками.

Это не мое дело.

Я просто должен оставить ее…

Но потом я вижу, как лезвие поблескивает на солнце, и мое сердце падает, когда она закатывает рукав, открывая свежие раны на коже.

Все – прямые надрезы.

Все – от ее рук.

Я потрясенно наблюдаю, как она проводит лезвием по запястью, оставляя красный след; боль заглушает ее всхлипы.

Она добавляет новые отметины, ее лицо искажено болью. Вид кого-то столь прекрасного, кто выбирает причинять себе боль, разжигает ярость во мне.

– Что, блять, слышишь меня теперь? – шипит она, срывая цепочку с шеи и бросая в траву.

Она смотрит на свое окровавленное запястье, потом поворачивает лезвие и мое сердце пропускает удар, когда я понимаю, что она больше не держит его горизонтально.

– Т-ы, – задыхается она, – слышишь меня?..

– Прекрати, – шиплю я, навалившись на нее со спины, одной рукой сжимаю ее окровавленное запястье, а другой – лезвие, не обращая внимания на боль, когда оно впивается в мои пальцы. Я выбрасываю его, и оно падает рядом с ее крестом и телефоном.

– О боже, не… – всхлипывает она, ее голос дрожит от страха. – Пожалуйста, не говори никому.

Она чуть не убила себя и переживает о том, что подумают люди?

Насколько же ебанутый этот город?

Я продолжаю удерживать ее, ее тело подрагивает в моих руках.

– Я не причиню тебе боль, – шепчу я, стараясь сохранять спокойствие. – Но ты собиралась навредить себе. – Она переносит вес с одной ноги на другую. – Кем бы я был, если бы позволил тебе это сделать?

Она смеется, но пораженчески.

– Или ты из церкви и пытаешься подлизаться к моему отцу, – вздыхает она, – или ты не отсюда. Любой другой позволил бы мне это сделать, – шипит она, и ненависть к себе в ее голосе режет глубже, чем любое лезвие.

Я сжимаю ее сильнее, чувствуя, как стекающая по ее запястьям кровь капает на мои пальцы.

– Да? А если бы ты сделала это? Тогда что? – спрашиваю я, пытаясь направить ее мысли в другую сторону.

– В католической школе мне всегда говорили, что самоубийство – грех, в котором уже не раскаешься. Так что, полагаю, мне бы досталось местечко в аду.

Она католичка.

Единственная католическая церковь в Айдлвуде – моя.

Отлично.

Я остановил одну из моих будущих прихожанок от ебаного суицида.

– Полная херня, – вздыхаю я, удерживая ее. – Есть люди хуже тебя, которые заслуживают места в аду, – шучу я, пытаясь сбавить напряжение.

– Да? – спрашивает она. – Ты меня даже не знаешь.

– Почему ты плачешь?

– Это что, мать твою, исповедь? – резко отвечает она, пылая гневом.

– Вот как я это вижу: у тебя есть два пути. Расскажи мне, что случилось, и облегчи душу или сиди здесь и жалей себя, посмотрим, куда это приведет. Если уж ты хотела умереть, то начала бы с вертикального разреза. – Она фыркает, когда я бросаю ей вызов. Она знает, что я прав.

– Откуда тебе знать?..

– Закатай мой рукав, – отрезаю я.

– Что?..

– Закатай мой рукав, – я требую опять.

Она неохотно начинает поднимать мой рукав, удерживая взгляд на руке. Рваный вертикальный шрам на моем запястье – уродливое напоминание о прошлом, от которого мне не скрыться.

– Я знаю, потому что сам не стал резаться горизонтально, – шепчу я. – Угадай, что дальше. Это не избавило меня от боли. Ничего не изменило. Мои проблемы так и остались моими. Они никуда не делись. Так что почему бы тебе не рассказать, что случилось, прежде чем ты истечешь кровью в парке?..

– Меня изнасиловали, – всхлипывает она, и мое сердце наполняется болью. – Он ударил меня по ребрам, сломал ключицу, записал все это и показал своему братству, – она прикрывает целой рукой порезанное запястье. – Я думала, что университет будет моим спасением, а вместо этого оказалась в кошмаре гораздо худшем, чем здесь. Я сделала заявление, но его приятели уничтожили улики, так что, все что я могла сделать, – это вернуться домой, в эту дыру. Все думают, что я просто психованная и у меня был срыв.

– Как тебя зовут?

– Иден. Ты быстро догадаешься, какая у меня фамилия.

Удерживая ее, я неровно вздыхаю.

– Увидимся в церкви, Иден, – шепчу я, перекатывая на языке ее имя, которое пробуждает что-то во мне.

– Я не…

– Хочешь найти решение? Иди в церковь и позволь Богу дать тебе ангела-хранителя.

– Бог никогда не помогал мне. Не знаю, зачем бы ему начинать сейчас.

Я крепче сжимаю ее талию.

– Тогда почему я здесь? – спрашиваю я, что-то в ней глубоко меня трогает, и я не могу этого объяснить. Я кладу ее руку на открытую рану. – Надави на запястье, – настаиваю я. – Теперь обещай, что ты пойдешь домой. И больше не будешь этого делать.

Может, это Господь ко мне взывает, или я просто чувствую ее сопротивление, но, приказывая ей выбрать жизнь, я вслушиваюсь в каждое ее слово.

Она качает головой.

– Я пойду, – всхлипывает она. – Но это ничего не изменит.

Я фыркаю, придерживая ее:

– Я обещаю, Иден. Это не последняя наша встреча.

Прежде чем она может рассмотреть меня, я отпускаю ее и отворачиваюсь, склонив голову и сунув окровавленные руки в карманы. Я иду быстро, двигаясь мимо живой изгороди, чтобы скрыться от взглядов. Выхожу на улицу и отправляюсь прямо к машине. Сев в машину, я откидываюсь назад и наблюдаю за тем, как она выходит на дорогу, пряча руки под худи. Она осматривается в замешательстве, но крест снова на ней. Слабое чувство удовлетворения вспыхивает у меня в груди.

Я смотрю, как она проводит рукой по волосам и подавленно вздыхает. Даже разбитая, она удивительно красива, дико, по-настоящему, и это тянет меня к ней. Я опускаю взгляд на ладони, все еще испачканные ее кровью. Ярко-красные следы злят меня, напоминая о боли, что она носит в себе.

Такая боль поглощает тебя. Она съедает тебя заживо.

Может, иной способ может облегчить ее страдания.

Мысль проникает в мой ум, и я сжимаю челюсти, стараясь не думать о крови на моих руках. Но желание возникает: незваное, первобытное, настойчивое.

Я хочу снова увидеть эту кровь, но в других обстоятельствах.

От удовольствия, а не от боли.

Забудь об этом.

Ты помог ей. Вернул ее в церковь.

Блять.

Я хватаю телефон, ненавидя себя за то, что собираюсь сделать. Увы, я открываю соцсеть, сужаю поиск до Айдлвуда и ввожу ее имя в строку поиска.