Падение Левиафана. Часть 2 (СИ) - Старый Денис - Страница 9

— Государь, убери Гедеона… Христом Богом прошу. Иезуит он… — глухо выдавил Феофан.

— А вот ты смотри в оба. И если будут у тебя железные доказательства, что он с иезуитами якшается — сразу ко мне. За такое я его сошлю куда подальше. Может, даже в Америки, — с холодной усмешкой ответил я.

А затем шагнул к отчаявшемуся патриарху и по-свойски обнял его за плечи.

— Чего робеешь, друже мой? Не могу я сейчас раскидываться умными людьми. А уж чего-чего, но ума Гедеону не занимать. И в Вильне, и в Кракове учился, в Киеве опять же…

Я подошел к стоящему Феофану, приобнял его.

— Ты мой патриарх. А он… Философию хорошо знает, в математике разбирается. Но самое главное — ни ты, ни кто-то другой его смять не смог. И в Славяно-греко-латинской академии у него всё хорошо. Я сам лично проверял: и мыслит правильно, и незнатных примечает, таланты ищет… Я такими людьми разбрасываться не буду, — уже словно бы по-дружески объяснял я Феофану Прокоповичу.

— Усмири его гордыню Господи, Гедеона этого, — сказал Феофан, вздевая руки к небу.

— Давай поснедаем! Чай мне привезли лучший! Китайский император передал, — сказал я.

Китайские власти отреагировали на наше появление в регионе. Ведь Средняя Азия — это вассалы России. А там джунгары, называемые в Китае айратами, никак не уймутся. И китайцы-маньчжуры проигрывают джунгарам. Вот так вот… Разбираться еще с положением дел и разбираться.

Мы с ним ещё попили чаю из самовара. Эти пузатые красавцы становятся всё более популярными и уже начинают своё триумфальное шествие по всей стране. О многом поговорили, в том числе и о старообрядцах, среди которых, как оказалось, начинается своего рода внутренняя война — нашлись там свои непримиримые.

Дважды в кабинет заглядывал Макаров, тем самым показывая, что меня ждут и другие встречи. Как бы там ни было, раньше считалось, что патриарх — это второй человек в государстве. И пусть сейчас, после долгого местоблюстительства патриаршего престола, роль и значимость первосвященника Русской православной церкви всё же сильно упали, все равно два государя разговаривают. Кто может этому противиться? Тем более, что и канцлер мой сейчас должен быть в Австрии и подталкивать австрияков активнее действовать в войне с турками.

В какой-то момент Алексей Васильевич Макаров подошёл ко мне и чуть слышно шепнул на ухо:

— Ваше Императорское Величество, Голицын докладывать будет, что турок добить не вышло. Ушли они за Днестр. Выставили заслон, пожертвовали им, но ушли. Как бы не целая треть спаслась.

А всё-таки умный, хитрый и прозорливый этот Макаров! В последнее время я общаюсь с ним даже чаще и больше, чем с канцлером или с вице-канцлером Бестужевым, и мне кажется, что мой секретарь вполне органично вписался бы в эту компанию хитрых лисов.

Вот, например, зачем он мне эту информацию шепнул до того, как я выслушал официальный доклад Михаила Михайловича Голицына? Пока Пётр Петрович Ласси не прибыл в Москву (а за ним уже послали, и всё командование объединенной группировкой войск временно отдали Матюшкину), докладывать мне должен именно Голицын.

Здесь же, в первопрестольной, мы будем почётно провожать Михаила Михайловича на отдых. Причём он станет первым государственным пенсионером в империи — человеком, который окажется на почётном пенсионе с выплатой постоянного денежного довольствия.

А сказано это было Макаровым для того, чтобы я уже понимал, как вести себя с Голицыным: как интриговать, как показывать себя всеведущим и всё понимающим государем, готовым заранее к любым известиям и решениям.

— Батюшка государь, — винился Михаил Михайлович, как будто бы от него одного в данном вопросе хоть что-то зависело. — Не гневайся, но получается так, что упустили мы остатки турок. Думали уж на Днестре их прижмём, а куда там… Не поспел зять твой, Борис Августович, на него надежа была.

Заложив руки за спину в своей излюбленной манере, я ходил взад-вперёд. Делал это резко, резво, раз за разом совершая проходку по диагонали просторного кабинета. В какой-то момент даже почувствовал покалывание внизу живота, где тянул шрам от вырезанного аппендицита. Но тут же понял, что это, скорее, фантомные боли и мои собственные страхи за то, что местные эскулапы что-то некачественно сделали, когда меня зашивали.

На самом деле моя бурная реакция была напускной. По всем раскладам, которые я имел в голове, нынешняя турецкая армия ещё сильно отличалась от той, которую потом, спустя десятилетия, меньшими силами будут гонять в хвост и в гриву Румянцев, а затем Потёмкин с Суворовым.

Был ещё в этой турецкой армии тот воинственный дух Османов, что в былые времена позволил им захватить немалую часть света. И то, что мы всё же победили, пусть окончательно и не разгромив вражескую группировку, — это уже большой плюс.

А еще нужно же союзникам хоть с кем-то повоевать. А то разобьем всех турок, а они того и гляди, проиграют австрийцам.

— Значит так, Михаил Михайлович, из моего кабинета выйдешь радостным. Будешь считать, что всё сделано хорошо и турки разгромлены. Так оно по сути и есть. И проследи, чтобы в газеты кто-нибудь написал статью об этом событии под твоим именем. Радоваться должны все. Приеду в Петербург, и по всей империи будет объявлено празднование Великой победы. Стране нужны победы. А вот нам, всем военным, нужно учесть ошибки, не зазнаваться и не гордиться тем, что могло быть сделано куда как лучше. Все обдумать, что показало себя хорошо, что плохо… Все.

Он кивал и делал вид, что записывает в свой рабочий кроссбух. Но, нет, только делал вид. Уверен, что Голицын часы, если не минуты, считает, когда это уже Ласси прибудет. Тяжело служить ему. Может потому, что в принципе теперь служить нужно, а не на ассамблеях прохлаждаться.

Визирь погиб… Вот-вот, как я и ожидал, должны были вступить в войну австрийцы. Ещё до того момента, как окончательно решился вопрос под Перекопом, удалось через своих агентов передать туркам сведения и обещание — пускай и в устной форме, — что Россия немного подождёт. Даст им время, чтобы они могли передислоцировать те войска, которые у них ещё остались в наличии, на границу с австрийцами.

На кону стояла масштабная политика. Русско-австрийский союз пока ещё не заработал в полную силу, учитывая, что австрийцы всячески оттягивали момент вступления в войну. Ясно, что они ожидали, что мы можем проиграть туркам. Может, не так страшно, как это случилось на Пруте, но всё же надеялись, что мы потеряем значительную часть своих сил.

Главный вопрос в нашем союзе, казавшемся внешне дружеским и равноправным, всё равно заключался в том, кто имеет прав чуть больше и кто тут старший брат. Австрийцы были уверены, что это они. Это означало, что Вена намеревалась всячески командовать мной и затыкать русскими солдатами те европейские дыры, которые обязательно в скором времени должны были образоваться. А я не хотел пропускать свои полки, словно мясо, через чужую мясорубку.

— Алексей Васильевич, кто-то меня ещё ожидает? — спросил я, оставляя Голицына наедине с его собственными мыслями.

— Господин Скорняков, господин Бестужев прибыли. Сие из тех, кого вы, государь, в первую очередь принимаете, но есть обстоятельства, я бы сказал, что конфузия… — Макаров хитро улыбнулся. — Государь, коли бить меня нынче станешь, то прошу — не по зубам. Вместо того зуба, что ты мне выбил месяц назад, я золотой вставил… Может, ещё и не прижился.

Я крайне заинтересовался: с чего это я должен бить Макарова, учитывая то, что настроение моё было вполне даже позитивным? Я и без того на него редко злюсь. Вот даже и не помню, когда это я зуб ему выбил. Но ведь не врет, и передним золотым зубом сверкает.

Стоматология у нас тоже с места сдвинулась? Или вставлять зубы уже умеют в этом времени? Нужно после озаботится вопросом. А пока нельзя терять настрой.

— А ну говори, плут, что ещё случилось? — сказал я и взял Макарова одной рукой за ворот его камзола.